F10.4

Джерард Артур Уэй,

20 лет, безработен,

место жительства неизвестно,

в клинику доставлен бригадой неотложной психиатрической помощи,

дата госпитализации — 20 октября 2015 года,

диагноз — F10.4 (абстинентное состояние с делирием),

X78 (преднамеренное самоповреждение острым предметом),

объективный анамнез собран со слов матери пациента,

рос в неполной семье (воспитывался матерью),

в 1995 году мать пациента проходила амбулаторное лечение

в психиатрической клинике и имела диагноз F53.0 (постнатальная депрессия),

в детстве был активен,

психические отклонения обнаружены не были,

злоупотреблять алкоголем начал в пятнадцатилетнем возрасте под влиянием

отца,

отцу пациента в период с 1995 по 2014 год трижды оказывалась стационарная

психиатрическая помощь,

были установлены диагнозы F10.1, F10.3 (пагубное употребление, абстинентное состояние),

в отделение пациент поступил в состоянии

острого делирия,

вызванного абстинентным синдромом,

который продолжался несколько дней,

пассивен, беспокоен, тревожен,

имеют место метаморфопсии,

симптом дереализации-деперсонализации,

частичная амнезия,

склонен к суицидальным действиям,

подозрение на присутствие диагноза F32.3 (депрессивный эпизод тяжёлой степени с психосоматическими симптомами) — на уточнении

— Посмотри, сколько боли ты принёс своим родителям, — ехидно произносит он, внимательно изучая тонкую белую папку, и это было первым, что я услышал, придя в себя. — Лучше бы ты вообще не появлялся на свет. Пробуждение было практически мгновенным, когда я понял, что всё происходящее вокруг меня — не сон, а жуткая реальность. Рот сдавливала мокрая грязная тряпка, туго затянутая на моём затылке, со лба на старое выцветшее постельное ручьём лил пот, пальцы на ногах утратили способность двигаться, но самое страшное заключалось вот в чем: тело плотно стягивала какая-то ткань, и мне не потребовалось много времени для того, чтобы понять, что это, ведь подобное чувство мне приходилось испытывать много раз некоторое время назад. Смирительная рубашка. Этот ублюдок надел на меня смирительную рубашку. Он смотрит на меня стеклянным взглядом и болезненно улыбается, на его руках — запёкшаяся кровь, он одет в рабочую форму — белая хлопковая футболка и такие же брюки. Он бросает папку на пол, закидывает ногу на ногу и произносит, смотря мне в глаза: — Если ты не будешь орать, я сниму повязку. Принимай поздравления с очередным поражением, Джерард, всё, что от тебя требовалось — добежать до дома Стива и попросить у него помощи, зачем нужно было останавливаться и разговаривать с Тайлером? Теперь я точно в ловушке, наверняка двери заперты, а из давящего кокона удастся выбраться не так скоро. Почему мы вернулись в дом? — Оставим всё так? Твоё право, — говорит он, и по телу пробегает тысяча мурашек от непредсказуемости дальнейших событий. Я отчаянно мотаю головой — в глазах потемнело от резкого движения, и я жадно вдыхаю те жалкие остатки воздуха, которые могу себе позволить — лёгкие мучительно сводит от каждого неосторожного движения. Мне не нужен этот разговор, я не хочу слышать его мерзкий жуткий голос, но всё же мне необходимо понять, что за игру он затеял, ведь если он оставил меня в живых, значит, он чего-то хочет. Что ему может быть нужно от меня? Он вскакивает со стула, стремительно идёт к коридору и через несколько секунд возвращается в комнату. В его руке появился какой-то предмет, из-за слабого освещения у меня не сразу получается рассмотреть, что это, но с каждым его шагом я всё больше убеждаюсь в том, что моя первая мысль не была ошибочной — скальпель. Холодное лезвие металла под влиянием тонкого лучика настольной лампы игриво рассыпается на миллионы полупрозрачных огоньков, которые хаотично рассеиваются по холодным деревянным стенам. Я смотрю на него усталым и равнодушным взглядом, и я снова ничего не боюсь, потому что понимаю — сейчас он точно не причинит мне боль, ему что-то нужно от меня, иначе вся эта история закончилась бы часами раньше. Второй, третий шаг, и он оказывается так близко, насколько это возможно. Меня охватывает чувство разъедающей ненависти, и в эту секунду грязная влажная ткань спадает с моего рта, и он злорадно улыбается, аккуратно убирая металлический предмет подальше от кровати, будто у меня есть возможность до него дотянуться. Моё тело моментально охватила невыносимая жажда, я сделал глубокий вдох и тут же поморщился от неприятной сухости во рту. Он сразу же заметил это, заметил, что сейчас мне крайне необходимо сделать хотя бы один глоток воды, чтобы на мгновение почувствовать себя лучше, но помогать с этим явно не торопился. — Пожалуйста, дай мне воды, — хриплю я, и каждое слово тупым ножом кромсает пересохшее горло, — Фрэнк, пожалуйста. Он продолжает ехидно ухмыляться до тех пор, пока не слышит своё имя, и эти пять букв словно приводят его в чувство — улыбка сползает с лица, самоуверенный взгляд в секунду затухает, он в замешательстве подходит к раковине, поворачивает кран, но ничего не происходит, ведь воды в этом доме нет, и вряд ли в ближайшее время она вообще появится. Я медленно поворачиваю голову и киваю в сторону чайника, в котором, по моим предположениям, должно было остаться хоть что-то. Фрэнк несмело подходит ко мне, будто чего-то боится и, лёгким движением наклонив мою голову вперёд, подносит к губам чашку, на дне которой одиноко плещется тёплая прозрачная жидкость. Я жадно делаю несколько глотков, и это всё, что было мне позволено. Дышать стало чуть легче, горло перестало напоминать о себе ноющей болью, и я обессиленно откинул голову на край кровати, но тут же пожалел об этом. Одни невыносимые ощущения сменились другими, в окаменевших руках застыла холодная кровь, двигаться которой не позволяла туго затянутая рубашка, плотно сковавшая тело. — Мне больно, — вяло говорю я, надеясь на то, что в человеке напротив меня осталась хоть капля сочувствия и сожаления, но каждый его жест, каждая его болезненная ухмылка говорят об обратном, — развяжи меня. — Я проделал такой большой путь для того, чтобы оказаться здесь, оказаться здесь с тобой, — Фрэнк медленно опускается на стул, не сводя глаз с кровати, и меня вдруг охватывает странное чувство, которое мне не приходилось испытывать раньше, и это до ужаса пугает меня, — у тебя не получится обмануть меня. — Я не хочу тебя обманывать, клянусь. Я не чувствую ног. Выражение его лица вмиг меняется, и мне даже показалось, что он выглядит обеспокоенным, но надежды на счастливое завершение этого вечера рушатся сразу же после того, как он отрицательно качает головой и снова вскакивает со стула, нависая надо мной безликим призраком. — Не переживай, скоро станет теплее, — его ладонь касается моего подбородка, и я как могу вжимаюсь в подушку, чтобы только не чувствовать этого, не чувствовать его мерзких обжигающих прикосновений, но у меня ничего не выходит, ведь я полностью завишу от его мыслей, действий и решений, а когда он добьётся того, чего хочет, то, вероятнее всего, просто убьёт меня, убьёт, не задумываясь, и я подумал о том, что никогда раньше не хотел жить так сильно, как сейчас. — Что тебе от меня нужно? Он ждал этого вопроса, он заранее подготовил ответ, он был счастлив перейти к самой сути дела, он не умел и не любил ждать. Готов ли я услышать то, что он скажет сейчас? Нет, не готов, не готов. Просто отпусти меня, и я обещаю — никто ничего не узнает, мы забудем об этом как о самом страшном сне, которому не суждено воплотиться в жизнь, мы похороним эту историю навсегда в самых глубинах нашего сердца, разве я мало пережил за свои двадцать с лишним лет и не заслуживаю ни малейшего сострадания? — Мне было четырнадцать, и мы с классом проходили ежегодное медицинское обследование, — Фрэнк подошёл к окну и задумчиво посмотрел по сторонам, — я зашёл в кабинет психиатра, я был самым последним. Он улыбнулся мне и спросил, кем я хочу стать, когда вырасту, и ответ на этот вопрос был готов у меня, кажется, с самого рождения. «Психиатром» — сказал я. Врач улыбнулся ещё шире и слегка похлопал меня по плечу. Он задал мне банальные вопросы, заполнил медицинскую карточку, а когда я встал и направился к выходу, спросил: «Как вы думаете, кого в первую очередь должен любить психиатр?». Секундная пауза и моментальный ответ: себя. Ты согласен со мной, Джерард? Психиатр должен любить себя. Я был искренне удивлён услышанным и совершенно не понимал, как мне нужно реагировать на эту историю. К чему эти бессмысленные откровения, что он ожидает услышать в ответ? Безумец, издевавшийся над собственным братом, натворивший столько ужасных вещей, о которых я просто не знаю, говорит мне о том, что всегда мечтал стать человеком, спасающим потерянные души — очередная шутка или злая насмешка судьбы? — Согласен, — я долго обдумываю каждый свой ответ, каждое движение, ведь любые неосторожные действия легко могут привести к приступу неадекватного поведения этого психопата. — Зачем ты мне это говоришь? — Мы медленно вникаем в суть, Джерард, — его ореховые глаза блестят от предвкушения развязки, ведь скоро я узнаю, для чего ему понадобился именно я, и эта мысль будоражит и волнует его, — нельзя относиться ко всему так поверхностно. Мне хочется истошно орать, мне хочется, чтобы каждый на этой планете узнал о том, как мне больно и страшно, мне хочется уснуть и проснуться в своей холодной палате, посмотреть на серый пейзаж в окне и отправиться на утренние процедуры, потом поковыряться ложкой в густой безвкусной каше и поговорить с Кларком о бессмысленных вещах, интересующих только его, я хочу плюнуть Фрэнку в лицо и сказать о том, как сильно я его ненавижу, но вместо этого тихо шепчу: — Ты играешь, тебе нравится это, правда? Только я не сильно рад тому, что правила игры известны только тебе, это не справедливо, не думаешь? Фрэнк снова меняется в лице и, чуть наклонив голову, выжидающе смотрит на меня, думая, что я продолжу говорить, но я не знаю, какие слова нужны для того, чтобы этот человек услышал меня и понял, что мои ноги перестали существовать, их просто нет, я их не чувствую, но, видимо, об этом переживал только я один. — Знаешь, ты прав, — он идёт к коридору, берёт свою куртку и достаёт оттуда пачку сигарет. Я не курил уже некоторое время, но в данной ситуации готов был выкурить пять штук за раз. — Мечты должны сбываться, они обязательно должны сбываться, иначе всё это просто не имеет смысла, — спичка соскальзывает о помятый край коробка, вспышка, движение губ, слабый вдох, огонь, неспешный выдох, дым растворяется в пропитанном страхом и немым отчаянием воздухе, — ты думаешь, я псих, но правда в том, что мне просто необходимо это, я не представляю своей жизни без того, что совсем недавно было у меня, а теперь безвозвратно ушло, — ему невыносим этот разговор, он обнажает свою душу, и я не понимаю, для чего он это делает, ведь смысл можно было донести всего одним предложением, — год назад меня выгнали из медицинского университета, выгнали за то, что я здорово подрался с одним парнем, — Фрэнк качает головой, словно отгоняет от себя болезненные воспоминания, — и я ничего не смог с этим сделать, никто не стал меня слушать, все будто бы искали повод для того, чтобы избавиться от меня. Я не опустил руки, нет, эта история не про меня, и я дал себе обещание: они ещё услышат обо мне, они пожалеют о том, что так со мной обошлись, — он тушит сигарету о стол и, закинув ногу на ногу, продолжает, — я знаю, ты ждёшь кульминации, но это только первая часть. Мой отец был безнадёжным алкоголиком, и я ненавижу Тайлера за то, что он не помнит этого, не помнит того ужаса, который пришлось пережить мне, потому что он был слишком маленьким. Пьяные драки, мама, лицо которой не успевало заживать и всякий раз превращалось в кровавое месиво, разбитые бутылки, служба опеки — не так я себе представлял счастливое детство, но деваться было некуда. Однажды он ушёл и больше не появлялся, и я до сих пор считаю этот день самым прекрасным днём в своей жизни, ведь всё вдруг наладилось, мы задышали полной грудью, и тогда я подумал — это не человек, это — падаль, животное, заслуживающее самых страшных мук при жизни, я становился старше и видел, что таких, как он, очень много, они разрушают человеческие жизни, они засоряют улицы и превращают этот мир в мусор, они отравляют воздух, они не заслуживают жизни, и ты её тоже не заслуживаешь. Бесконечный монолог, произнесённый на одном дыхании, прервал пронзительный крик ворона, пролетавшего над домом. Я поёжился от страшной тошноты, моментально подкатившей к горлу, а по телу прокатилась давящая волна усталости. Я ожидал многого и не рассчитывал на то, что слова, произнесённые Фрэнком, обрадуют меня, но всё зашло слишком далеко, я даже не мог предположить такого развития событий. Я не знал, как мне относиться к этому — казалось, нервная система перестала реагировать на внешние и внутренние раздражители, а способность к рефлексии атрофировалась вместе с конечностями. Что я должен ответить? Как я должен себя чувствовать? — Ты задумал это всё только для того, чтобы убить меня? Очередная волна истерического смеха, стеклянный взгляд и пальцы, постукивающие по краю стола, на котором рассыпан пепел — его реакции пугали меня не меньше его слов. — Нет, ты что, это было бы слишком очевидно. Мы с тобой поставим эксперимент. И тут я почувствовал это, волна ужаса с новой силой окатила и без того безжизненное тело, а сердце, готовое остановиться, вновь застучало с бешеной скоростью. О чём он вообще говорит, это же просто невозможно вынести, и это то, ради чего я жил всю свою никчёмную жизнь? — Какой эксперимент? Фрэнк в очередной раз выходит в коридор, и снова возвращается не с пустыми руками, он держит маленькую пластмассовую коробку, напоминающую аптечку первой помощи. Он подходит к кровати и я понимаю, что это и есть аптечка, и тогда паника снова охватывает моё помутненное сознание, у меня не осталось сил на то, чтобы что-то возразить, к тому же, это не имеет никакого смысла. Я не переживу этот ад, нет, у меня просто не осталось никакого желания сопротивляться, да я и не смогу. — Знаю, ты боишься уколов, — ножницы, рассекающие ткань рубашки в области предплечья, треск ампулы, мерзкий писк шприца, вбирающий в себя отравляющую жидкость, холодная салфетка, обжигающая замерзшую кожу, и в нос фантомной болью бьёт запах спирта, я не чувствовал его так давно, что, кажется, это было в прошлой жизни, раз, два, три, — не бойся, ты же знаешь — я умею их делать, — металлическая игла всё глубже проникает в измученную посиневшую кожу, и через несколько секунд все страхи, обиды и злость покидают меня, растворяясь в знакомом мне измерении, где нет места тревоге и беспокойству, а есть только обволакивающее тепло, приятное долгожданное умиротворение, бесконечное спокойствие и наивная беспечность. По телу разливается убаюкивающее наслаждение, глаза неспешно закрываются, и я вижу перед собой бескрайнюю вселенную, наполненную разноцветными бликами, рассыпающимися на миллионы одиноких молекул в этом наполненном светом недосягаемом космосе. Я больше не переживаю, я чувствую себя куда лучше, и я шепчу, словно в бреду, одну и ту же фразу, и пусть меня никто не услышит, это не имеет значения, ведь именно в этих словах кроется весь смысл, суть моего существования, вера и надежда в то, что всё однажды снова будет хорошо. Ты никогда не получишь меня живым.