F10.4

      Когда в организм человека попадает первая капля алкоголя, передача импульсов в нервной системе замедляется. Сначала страдают высшие функции — беспокойство, тревога и страх покидают рассудок, уступая место ощущению умиротворения и эйфории. По мере поражения низших уровней мозга ухудшаются координация движений, зрение, речь становится бедной. Мелкие кровеносные сосуды расширяются, и по всему телу разливается бесконечная волна тепла. Каждый новый глоток провоцирует раздражение слизистой желудка, тремор и повышение артериального давления, и вот ты уже лежишь, согнувшись от приступа рвоты, на холодном липком полу, побелевшими пальцами хватаешься за стену в тщетных попытках встать, но тело не слушается, ему нужно лишь одно — новая смертельная доза того, что делает тебя невероятно счастливым, новая доза того, что с каждым разом приближает тебя к неминуемой гибели. Я тянусь к подоконнику, потому что это единственное, что мне удаётся разглядеть сквозь пелену, застилающую глаза, но тут же с грохотом падаю обратно на пол, туда же, где, по всей видимости, пролежал всю ночь. Время суток, как и количество дней, которые я провёл здесь, угадать было достаточно трудно, ведь всё смешалось в бесконечный непрерывный цикл — укол-таблетка-алкоголь-рвота-алкоголь-сон-капельница-алкоголь. Я перестал разделять галлюцинации, сон и явь и с каждым днём всё больше убеждался в том, что шансов выбраться отсюда живым у меня нет. Человеческий мозг — самая большая загадка на всей планете, и вряд ли хоть кто-то сможет её когда-нибудь разгадать. Мы каждый день говорим одно, а делаем другое, не находя оправдания даже самим себе, мы не знаем, что чувствуем на самом деле, но старательно делаем вид, что всё идёт так, как было задумано, мы понимаем, что стоим на краю неустойчивой конструкции, мгновенный взгляд вниз — и всё пропало, но надежда на счастливый исход продолжает терзать расшатанные нервы, создавая иллюзию того, что всё может измениться в одну минуту. Говорят, надежда умирает последней, и вот — в моём сердце ей больше не осталось места. Заскрипела входная дверь, и в комнату ворвался поток ледяного воздуха. Я поёжился, свернувшись калачиком на полу, с которого, казалось, уже никогда не смогу встать. Пришёл Фрэнк. Иногда он уходил, оставляя меня одного в луже слюны и рвоты, а потом возвращался, принося с собой какие-то пакеты, коробки и то, чего я просто не мог рассмотреть. Чаще всего он уходил тогда, когда на улице начинало темнеть — наспех набрасывал на себя болотного цвета куртку, обувал старые поношенные ботинки и всегда целовал меня в лоб на прощание, так, словно ничего особенного не происходило, словно он — не психопат, медленно и верно лишающий человека жизни, а мой старый добрый друг, который пытается сделать всё для того, чтобы помочь мне. Что, если всё это — плод воспалённой фантазии, очередная галлюцинация, такая явная, что отличить её от реальности просто не представляется возможным? Что, если меня больше нет на этом свете, и это — мой персональный ад, всё это — холодный дом, темнота, липкий пол, шприцы, кровь, спирт, поцелуи, запах сигарет, Фрэнк, всё это — и я не могу пошевелиться, я так слаб, и всё, на что меня хватает — вцепиться рукой в собственное горло, от чего я начинаю хрипеть и задыхаться, кровь приливает к чугунной голове, становится теплее, я чувствую себя живым, и вот... — Алкогольный психоз, протекающий с выраженным помрачнением сознания, тремор, усиленное потоотделение, язык обложен белым налётом, внутривенно двадцать миллилитров сорокапроцентного раствора глюкозы и два миллилитра пятипроцентного раствора витамина В1, — Фрэнк проводит пальцами прямо перед моим лицом, я вижу, что он чем-то сильно обеспокоен, — ты меня слышишь? — Мне больше не страшно, не страшно, — мямлю я и трачу на эти слова свои последние силы. Я чувствую, что вокруг меня происходит что-то странное, но я не могу понять, что. Реальность в очередной раз смешалась с вымыслом, но я знаю — что-то не так. Сквозь серую пелену, которая практически всегда застилает мои глаза, мне удаётся разглядеть силуэт Фрэнка. Его движения резкие и нервные, он что-то бесконечно повторяет себе под нос, как молитву, и весь этот тяжёлый шум сковывает моё сознание железными цепями, я хочу сделать хоть что-то, лишь бы эта агония прекратилась, и я прикладываю нечеловеческие усилия для того, чтобы поднять правую руку, и она тут же соприкасается с чем-то тёплым и мягким. — Ты? Мои пальцы едва ощутимо касаются ладони Фрэнка, и больше, чем то, что я испытываю сам, меня удивляет его реакция — Фрэнк не только не одёрнул руку, но и подвинул её ещё ближе к моей, так, чтобы наши ладони соприкасались полностью. Указательным пальцем я провожу по костяшкам его руки — они в кровавых подтёках, ссадинах и синяках. Фрэнк едва заметно морщится, когда мои пальцы дотрагиваются до совсем свежей раны — кажется, ей не больше нескольких часов. — Больно? Он в изумлении смотрит на меня, так, будто видит первый раз в жизни. Я часто моргаю, пытаясь разглядеть его лицо — бледное, измученное и усталое. Фрэнк ничего не отвечает, только озадаченно смотрит, смотрит и смотрит своим потухшим взглядом медово-ореховых глаз, и мне снова хочется сделать хоть что-то, чтобы эта неловкость, возникшая между нами, волшебным образом испарилась, и я возвращаю свою руку на место, делая вид, будто ничего не произошло. — Хватит, — сквозь зубы процедил Фрэнк и резко вскочил на ноги, швырнув тёмно-коричневую папку, на которой что-то записывал несколько минут назад, в сторону, — всё не так, не так, как должно было быть. Он замер на месте, продолжая сверлить меня печальным и задумчивым взглядом. Дальнейшие его действия предугадать было абсолютно невозможно, впрочем, как и всегда, но в эту минуту с Фрэнком происходило что-то необычное, или мне просто так казалось. Он заметался по комнате, схватившись обеими руками за голову, а я лишь сильнее подогнул ноги под себя — кто знает, что он может выкинуть на этот раз. — Ты должен помочь мне, — сказал Фрэнк и тут же наклонился ко мне слишком близко, и от отсутствия какой-либо дистанции между нами мне снова стало не по себе, от чего я рефлекторно занёс руки над головой и тихо засипел: — Не надо, я больше не скажу ни слова, клянусь, — и замолк, прислушиваясь к каждому незначительному шороху, к каждому тревожному вздоху. — Посмотри на меня, я ничего не сделаю, серьёзно, просто поверни голову, — Фрэнк не знает, с какой стороны можно подступиться ко мне, ведь я обхватил себя руками с такой силой, что, кажется, одно неверное движение, и я собственными руками сломаю собственный позвоночник. И всё же я повернулся, несмотря на слабость, которая продолжала атаковать моё тело, и посмотрел ему прямо в глаза. На мгновение мне показалось, что передо мной сидит тот Фрэнк, которого я когда-то в первый раз увидел в перевязочной в психиатрической клинике, Фрэнк, который умел извиняться, любил глупо шутить и никогда не застёгивал халат, за что часто получал выговор от Кларка. Иногда я думаю о том, что ни с кем мне не было так же хорошо и спокойно, как с ним. Иногда я думаю о том, что всё могло бы быть иначе, но тот сценарий, который я сотни раз прокручивал в голове, не имеет возможности воплотиться в реальную жизнь, и от этих мыслей мне становится тоскливо и одиноко. Фрэнк ответил мне коротким и резким взглядом, как будто то, что он увидел, удивило или напугало его. Я понятия не имел, что именно в моей внешности могло вызвать в нём такую реакцию, потому что не смотрелся в зеркало так давно, что, кажется, и сам забыл, как выгляжу, но понимал, что при таком отвратительном физическом самочувствии шансов выглядеть хорошо у меня просто нет. — Только не закрывай глаза, — прохрипел Фрэнк, чуть приподняв мою голову, — встать сможешь? Я всё ещё пытался найти подвох в этой заботливости и учтивости, ведь не мог же он просто так захотеть помочь мне, учитывая то, что всё это время только и делал, что издевался и травил, ставя над живым человеком глупый и беспощадный эксперимент, что могло измениться? Но всё-таки я решил зацепиться за эту возможность, что бы она ни значила, ведь несмотря на то, что я так сильно хотел покончить со всем этим, тлеющий огонёк надежды теплился в моём сердце, как бы я ни пытался это отрицать. — Смогу, если ты мне поможешь. Сильные руки тут же подняли меня с грязного пола, и через мгновение я оказался на кровати. Фрэнку так часто приходилось перетаскивать пациентов в клинике, что теперь это не составляло для него никакого труда. Окаменевшие мышцы, не привыкшие к нахождению на мягкой поверхности, в секунду дали о себе знать, и я уткнулся лицом в подушку, пытаясь занять наиболее удобное положение, но и это не помогало, словно не было ничего, что заставило бы меня почувствовать себя лучше. Смеркалось. Грозные крики перелётных птиц эхом растворялись в умирающем вечернем небе, и закатное солнце алыми вспышками провожало таинственных одиноких странников. Я посмотрел в окно, наблюдая за плавным наступлением ночи, и тогда я понял: не прошло ни недель, ни месяцев, ни года с тех пор, как мы находились здесь, прошло всего несколько дней, может, неделя, не больше. На улице всё ещё стоял ноябрь, и его холодное дыхание грело меня потаённой мыслью о том, что дела мои могут быть не так уж и плохи. А Фрэнк всё не унимался, нервно бродил по дому и что-то судорожно искал в своей тетради, а когда не находил — с криком бросал её на пол, садился, что-то бормотал, потом снова поднимал записи, и так по кругу. Сказать, что меня это пугало — не сказать ничего. Он в очередной подошёл ко мне, положил руку на лоб и устало, едва выговаривая слова, сказал: — Мне всё это сильно надоело, Джерард, даже не представляешь, насколько, — подошёл к столу, вытащил из пачки сигарету, искра, огонь, невесомое облачко дыма разрезало воздух, — я думал, что из этого что-то выйдет, я ждал этого так долго, всё было продумано до мелочей, но вдруг что-то пошло не так. Не нужно нам было связываться там, в клинике, и в этом только моя ошибка, но я ведь не мог знать, что вся эта затея обернётся против меня самого, понимаешь? — Нет, не понимаю, что пошло не так? Фрэнк качает головой, бросает недокуренную сигарету в чашку, наполненную какой-то жидкостью, и тут же закуривает другую, облокотившись на подоконник, смотрит то на меня, то в окно, явно о чём-то размышляя. — Как бы сильно ты не хотел умереть, ты будешь жить, и в этом вся твоя проблема. Я ошибался, наивно думая, что с тобой это будет легко, ведь ты не такой, как все они — деградирующие животные, мечтающие только о бутылке, в тебе есть что-то ещё, но я пока не могу понять, что именно, но суть не в этом, — Фрэнк замялся, как будто не хотел продолжать дальше, но я повернулся к нему лицом, давая понять, что он может говорить, — суть в том, что я так больше не могу, всё, нужно остановиться, — и замолк, посмотрев на меня так, будто доверил мне самый большой секрет в своей жизни. Я не до конца понимал, о чём он вообще говорил, но точно знал: Фрэнк чувствовал себя подавленно. Он проиграл, и от осознания собственного бессилия пытался сделать хоть что-то, что привело бы его к какому-нибудь результату. План, который он продумывал несколько лет подряд, в одночасье рухнул как карточный домик, а запасного варианта у Фрэнка наверняка не было, ведь он, ни на секунду не сомневаясь в собственной превосходности, и подумать не мог, что существуют вещи, неподвластные его воспалённому рассудку, ведь такие люди, как Фрэнк, с особой лёгкостью могут потерять контроль. И всё же, несмотря на крупицы воодушевления, затаившиеся где-то глубоко внутри, что-то продолжало терзать и мучить меня, и когда я в очередной раз бросил короткий взгляд в сторону подоконника, где в задумчивости продолжал стоять Фрэнк, я понял, с чем связана моя тревога — мне было его жаль, и это чувство с каждой минутой так сильно разрасталось во мне, что в итоге приобрело форму невыразимой боли и ноющей пустоты. Я стал сопереживать человеку, который так безжалостно обошёлся со мной, тому, кто за свою недолгую жизнь натворил столько всего, что волосы встают дыбом, когда слышишь об этом — что это? Очередные игры спутанного сознания или искренняя попытка понять, что стоит за тем кошмаром, которому он стал виной? — Подойди сюда, — сказал я и дважды похлопал по краю кровати. — Я не знаю, чего ты хочешь, и я всё ещё до ужаса тебя боюсь, думаю, я тебя ненавижу, — на этих словах Фрэнк слабо улыбнулся, подперев голову ладонью, — но если ты хочешь это остановить, ты должен сделать так, чтобы мне стало лучше, я больше не могу, это невыносимо. — А что же я говорил несколько часов назад? «Ты должен помочь мне» — именно это я и имел в виду. — И как я могу тебе помочь? — Расскажешь, что ты чувствуешь, вот и всё, — Фрэнк поднял с пола тетрадь, которая от многочисленных падений превратилась в мятый кусок бумаги, и принялся что-то аккуратно записывать. — Боюсь, все мои чувства не поместятся ни в одну тетрадь на свете, что будешь делать? — Продолжу писать на стенах, — и улыбнулся, от чего мне самому за долгие дни впервые захотелось улыбнуться. Некоторое время мы действительно обсуждали моё состояние: чувствую ли я озноб, жажду, хочу ли есть, болит ли у меня голова и прочие медицинские вопросы, на которые я раз за разом отвечал «да», ведь я не шутил, когда говорил о том, что чувствую себя просто невыносимо. Фрэнк внимательно выслушал меня, слегка похлопал себя по лицу и встал, бросив тетрадь на стол. — Что будем делать, доктор? — прошептал я и робко улыбнулся, словно и правда забыл, как это делается. Фрэнк не разделил со мной юмора и продолжал оставаться серьёзным, а мне вдруг стало интересно — о чём он постоянно думает, какие мысли крутятся у него в голове? Спрошу — не ответит, остаётся только догадываться. — Ничего не делай и продолжай лежать, я вернусь через час, — довольно резко кинул Фрэнк и направился в сторону прихожей, там, где он оставил свою одежду, — хорошо? Мне это не понравилось. Не понравился его тон, его план, его желание уйти. Как он может оставить меня одного сейчас, после того, что сказал, сейчас, когда я нахожусь в сознании и более или менее понимаю, что происходит? И тут до меня дошло: он хочет сбежать и никуда возвращаться не собирается. Фрэнк понял, что его план провалился окончательно, я нахожусь в полуживом состоянии, и виноват в этом он, а попасть за решётку в его планы не входило, так что ему больше ничего не остаётся, как сделать вид того, что он уйдёт, но обязательно вернётся, чтобы я не заподозрил ничего лишнего, и сбежать, ведь его трусливой и жалкой сущности больше ничего не известно, но мне придётся его огорчить, ведь я всё ещё здесь, а если мне и суждено закончить свои дни в этом доме, я не забуду протянуть ему руку и утащить с собой на дно. — И куда ты собираешься идти? — поинтересовался я, аккуратно поднимаясь с кровати, так, чтобы не спугнуть Фрэнка. — Какая разница? Я же сказал, что вернусь через час, — Фрэнк застегнул куртку, обулся, достал из кармана ключи и погасил свет, но тут же резко остановился, потому что в голову ему прилетело что-то металлическое, а потом со звоном отскочило на пол. Консервная банка. Удивительно, как у меня, еле стоящего на ногах, на расстоянии нескольких метров всё же получилось попасть туда, куда я и метил. Неодолимая слабость не позволяла подойти ближе, и если бы я не сделал хоть что-то, то Фрэнк бы уже давно ушёл. Я кое-как доплёлся до выключателя, и тусклый свет в коридоре снова зажёгся, и из темноты на меня смотрел тот Фрэнк, которого я боялся больше всего на свете. В пустоте его глаз отражалась ненависть и неподдельная злоба, разбитые руки были сжаты в кулак, а зубы стиснуты так сильно, что, казалось, они вот-вот сломаются. — Ты не можешь вот так меня бросить, — гордо заявил я и попытался сделать ещё несколько шагов навстречу Фрэнку, — я же тебе поверил, ублюдок. Фрэнк озверел ещё больше. Скинув куртку, он подскочил ко мне, в ярости схватил за шею и прислонил к стене так сильно, что я почувствовал, как мои ноги едва касаются пола. Я зацепился за его за подбородок, не прекращая хрипеть и кашлять, а в ответ на это он одёрнул мою руку и заломил её за спину, и я услышал его сбивчивое дыхание прямо над своим ухом. Волна тепла и отвращения сковала моё тело, и тогда я понял, что на этом моя смелость закончилась, возможности дать отпор больше не было. — В этом вся проблема, Джерард, что не могу, — прошептал он, повернув меня к себе лицом, — не могу, сам не знаю, почему, но не могу. На секунду он ослабил хватку, и я резко дёрнулся в сторону, со всей силы толкнув Фрэнка назад, туда, где стоял старый невысокий комод. Он пошатнулся, попытался схватиться за что-то, чтобы не упасть и, не найдя опоры, рухнул на пол, ударившись головой о тупой деревянный край верхнего ящика.