Terra Sancta

Таковы они и были, души святые и души пропащие, ковбои и рыцари, ростовщики и полководцы… (с) Умберто Эко

Убийца прекратил аплодировать и отвесил победителям шутовской поклон. Пока он шел через площадку, капитан фон Ронсенберг еще тешил себя надеждой, что Ноа на самом деле не ранен, а только притворяется, что сейчас они смогут наконец отделаться от ассасинов… Все его иллюзии рассеялись как дым, когда Бальфир, проходя мимо еще хрипящего раненого, коротко и зло, даже не глядя на него, бросил за спину один из своих ножей. Баш проглотил комок в горле и протянул свою саблю рукоятью вперед. - Спасибо за оружие. Убийца невозмутимо забрал у них клинки и ухмыльнулся: - Всегда пожалуйста. К тому же вы смотрелись очень… трогательно. - Могли бы помочь нам, - буркнул Баш, краснея против воли. Конечно, глупо было мчаться на помощь брату на всех парах, но почему-то в тот момент он меньше всего думал о глупости. Странно, что ассасин вообще отпустил его с оружием одного – не верил, что капитан способен сбежать? Ноа хмыкнул, высвобождаясь из его рук: - Ну, мы и сами неплохо справились, - выглядел храмовник неважно, его голос так вообще превратился в еле слышный сип, но, по крайней мере, он стоял на ногах и находил в себе силы язвить, - что дальше? - Разобьем привал здесь, - решил Бальфир, делая знак своей напарнице, чтобы она привела лошадей. – Капитан, мы с вами немножко приберемся здесь, а Фран займется нашим любителем пеших прогулок. Баш неуверенно кивнул, наблюдая, как лучница усаживает Ноа на плоский камень и протягивает ему флягу с водой. Его собственные ладони от непривычки саднили, одна из повязок размоталась, обнажая чувствительную кожу. Зелье ассасинов воистину творило чудеса. Капитан как мог, снова перевязал руку, затянув ремешки с помощью зубов, и кивнул безмолвно наблюдающему за ним Бальфиру. - Оттащим их за ближайшую дюну – и ладно, - убийца кивнул в сторону трупов. Его глаза неестественно блестели в подступающих сумерках. Фон Ронсенберг кивнул и взялся за ноги первого из убитых. *** Тела они слегка присыпали песочком, чтобы не бросались в глаза, и Бальфир лицемерно помахал над ними ладонью, изображая, видимо, погребальный ритуал. Баш со вздохом опустился на дюну, погрузил горящие руки в прохладный песок и рассеянно спросил: - Ты ведь правоверный? Ассасин уселся рядышком – как всегда, слишком близко, - и уставился в бездонное небо, пересеченное наискось, словно шрамом, полоской Млечного Пути. - А что? - Не видел, чтобы ты совершал утреннюю или вечернюю молитву. Бальфир рассмеялся, склонил голову набок. - Аллах примет меня и без глупых формальностей, - он стянул одну перчатку, провел пальцем по своим губам – удивительно развратным жестом. Баш сглотнул и попытался отвернуться, но убийца удержал его за подбородок. - А ты, христианин? Во что веруешь ты? Его глаза казались совсем черными, а лицо было слишком близко, чтобы можно было мыслить здраво. - Ни во что, - буркнул Баш, прикрывая глаза, чтобы избавиться от желания потереться щекой о чужую руку. – В свой меч. В своего господина. - Это чудесно, - теперь он ощущал горячее дыхание на своих губах и слабый смолянистый запах, дурманящий сознание, - такая преданность должна быть вознаграждена. Целоваться ассасин умел превосходно – либо врали легенды о запрете плотских удовольствий, либо ему гурии в наркотическом раю показали пару приемов. Впрочем, Башу казалось, что он и сам попал в этот самый воображаемый рай. Когда ему перестало хватать воздуха и начала кружиться голова, Бальфир наконец отпустил его, довольно облизываясь. Потом, не говоря ни слова, встал, деловито отряхнул одежду и, не оборачиваясь, бодрым шагом двинулся к лагерю, оставив капитана сидеть на песке над свежей могилой. *** У Фран оказалась довольно тяжелая рука, но, не смотря ни на что, перевязки она делать умела, поэтому скоро Габрант уже сидел у краешка колодца, обмотанный бинтом и почти пришедший в себя, и осторожно жевал сухую пресную лепешку, выданную ему лучницей. Клинок грабителя только проехал по ребрам, крови много, но рана не опасная – уверила Фран, так туго затягивая повязку, что у магистра чуть было искры не посыпались из глаз. Очень хотелось ответить что-нибудь в духе – как приятно слышать это от дамы, которая большую часть их знакомства держит его под прицелом, но Ноа решил не рисковать. Баш и Бальфир спрятали трупы и теперь исчезли куда-то, а беспокойная пустыня уже скрадывала следы недавней схватки – ветер заметал песком пятна крови на земле. Колодец, у которого они остановились, как объяснила Фран, давно высох, но на старых картах он указан, как действующий, поэтому путники в этих местах хоть редко, но бывают. Габрант слушал и кивал, чувствуя, как сознание дрейфует на границы сна и яви, как тупо пульсирует кровь в поврежденном боку, как слипаются глаза. Из-за дюны появился Бальфир – черный силуэт на фоне черного неба, чем ближе он подходил, тем светлее становился, и рассеянный взгляд Ноа ловил мелкие детали – некоторый беспорядок в одежде, припухшие губы… Убийца остановился рядом с ними, довольно ухмыляясь, и толкнул локтем свою напарницу. - Я выиграл, - бросил он на арабском. Габрант навострил уши, отмечая, что Баша так нигде и не видно. Ассасин уселся рядом с ними, отломил себе кусок лепешки. Когда он обернулся к храмовнику, глаза его были черными, пустыми и злыми. - Вы скоро нас покинете, государь магистр, вы знаете об этом? Более того, я надеюсь, что это произойдет сегодня же ночью, - уголки тонких губ дрогнули, добавляя к жутенькой картинке неискреннюю улыбку. – Видите ли, вы несколько… мешаете моим планам. Ноа постарался сесть прямо, морщась от стука крови в висках и стараясь, чтобы его голос звучал как можно ровнее: - Не уверен, что понимаю. - А я уверен, что не понимаете, - мурлыкнул убийца, смахивая крошки со щеки, - как и ваш брат, впрочем. Ну да я сегодня щедр. Можете задать два вопроса, - он подтвердил свои слова жестом, - и рассчитывать получить на них как можно более искренний ответ. - Как вы меня нашли? - буркнул Ноа, не задумываясь. Чудесное и очень своевременное появление Баша посреди схватки занимало его весь вечер. Бальфир рассмеялся. - Раз, - загнул он один палец, - ну что же… Могу сказать только одно – не стоит пешим бежать от людей, у которых есть лошади, припасы и умение ориентироваться в пустыне. Капитан фон Ронсенберг любезно согласился подумать, как бы он поступил на вашем месте, и – вуаля – мы здесь, причем очень вовремя, не так ли? Остался один вопрос. Теперь Габрант замолчал надолго, пытаясь вычленить самое важное из всей той мешанины вопросов, которые теснились в его голове. Бесконечные как, почему и когда… Ноа вспомнил посеревшее лицо брата, когда убийца демонстрировал им перстенек какого-то князя, своих людей, оставшихся в городе во власти Маргрейса, дурочку Дрейс, так и не выполненное задание… И вопрос возник сам собой, тот же вопрос, который он уже задавал в заброшенной гробнице чуть меньше, чем сутки назад. - Кто вас послал? Он понял, что попал пальцем в небо, по презрительному смешку Фран, но ассасин внезапно улыбнулся. - Два, - мягко сказал он, - ну что ж, это тот вопрос, на который я отвечу вам с превеликим удовольствием, магистр. Вы ведь имеете в виду, по чьему указанию мы вытащили вас из города? Ноа скованно кивнул, внезапно ощутив, что он не хочет слышать ни слова из того, что собирается сказать ему убийца. И что Бальфир это знает и наслаждается его смятением. - Не хотелось бы вас разочаровывать, государь мой, но нас всех направляла одна и та же рука. Тот же самый человек, который послал тебя на смерть и разменял ваш отряд, как мелкие карты в большой игре. Который подставил Маргрейса – и тот угодил прямо в уготованную ему ловушку. Который, несомненно, выиграет эту войну. Ассасин наклонился к побледневшему Габранту, коснулся рукой в перчатке двухдневной щетины на подбородке. - Вэйн Солидор, - выдохнул он прямо в плотно сжатые губы тамплиера. *** Баш вырулил из-за дюны как раз к финалу этой впечатляющей сцены, и будь Ноа способен на это, он, конечно, оценил бы выражение лица брата, но в данный момент магистр Ордена был слегка занят. Он собирал в кулак всю свою волю, что бы промолчать, удержать рвущиеся с языка слова, сохранить лицо. Не ударить, потому что именно этого ждал убийца, кося на него наглым глазом. Улыбнуться одними губами, признавая мастерство противника, но все равно не сложить оружие. Ассасин кивнул, оценивая жест, и напряжение рассеялось. Бальфир, как ни в чем ни бывало, протянул подошедшему Башу, мнущемуся рядом с колодцем, свою флягу. Ноа отвернулся. Очень хотелось поколотиться головой обо что-нибудь – хотя бы о ту же скалу, - чтобы вытряхнуть из ушей вкрадчивый голос. «Он послал тебя на смерть…» «Это ложь, - твердо сказал себе Габрант, - не думай об этом!» Храмовник повел плечами, опираясь на бортик колодца, попытался расслабить мускулы. Как всегда в момент душевного напряжения, на ум сами собой пришли слова молитвы. Ноа никогда не считал себя чрезмерно набожным и праведным, но знакомые строки успокаивали, выравнивали сбившееся дыхание, приносили тепло и уверенность. Дарили свет душе, заблудшей во тьме. Баш побитой собакой смотрел на ассасина, но Бальфир обращал на него внимания не больше, чем на едва шевелящего губами тамплиера. Убийца внимательно прислушивался к окружающей их ночи, и вскоре Ноа тоже различил звук, который трудно было с чем-нибудь перепутать. По песку он звучал слишком глухо, но все же, несомненно, это был топот лошадей. Бальфир удовлетворенно кивнул и обернулся к пленникам. - Это за вами, - он выдержал тщательно рассчитанную паузу, достаточную, чтобы Баш тоже поднял голову, и лицо его озарилось смесью надежды и разочарования, - государь магистр. Вот видите, как я и обещал, наше знакомство не затянулось. Капитану, увы, придется задержаться в нашем обществе еще на несколько дней, на его счет у меня есть другое поручение. Ассасин пытался поймать взгляд храмовника, у него на лице было написано жадное нетерпение – ну же, скажи своему брату, что я лгу! Скажешь? Ноа по обыкновению равнодушно смотрел в сторону, и убийца переключился на Баша, на лице которого сменяла друг друга весьма выразительная гамма эмоций. Отряд, который они ждали, показался из-за скалы. Габрант втянул воздух сквозь зубы – на белых плащах конников алели такие знакомые кресты. Командир спешился, Бальфир пошел ему навстречу, они коротко переговорили и направились к колодцу. Ноа посмотрел на своего брата. Сейчас они могли понять друг друга без слов, почти как в детстве – а им воистину было, что сказать друг другу. «Мне жаль», - читал он в глазах Баша. «Я не жалею», - хотелось ответить ему. «Когда мы снова встретимся, мы будем врагами». «Да. Опять». «А значит, пусть это будет чертовски хорошая битва». «Я буду ждать, брат». Храмовник поднялся, морщась от боли, и крепко пожал протянутую ему руку. Лицо Баша озарила улыбка, и Ноа почувствовал, что сам неудержимо ухмыляется в ответ. Они расцепили пальцы, и магистр Габрант захромал к поджидающим его тамплиерам, в предводителе которых он с тоской опознал магистра Бергана. Ноа тяжело вздохнул и приготовился к серьезному разговору – причем, скорее всего, слов Бергану хватит на всю дорогу до лагеря. Даже если войско Ордена в одну ночь перенеслось в Константинополь. Бальфир, когда он проходил мимо, сделал такой жест, как будто хотел сочувственно похлопать его по плечу, но остановился на полдороги. Спину тамплиеру жег взгляд Баша, но он так ни разу и не обернулся. И только когда отряд выехал за пределы площадки с колодцем (Берган не преминул язвительно осведомиться, не требуется ли магистру Габранту помощь, чтобы усесться в седло), Ноа позволил себе короткий взгляд назад. Брат сидел на краешке колодца, опустив голову, и, вне всякого сомнения, ел себя поедом за все произошедшее. Храмовник со вздохом отвернулся и пришпорил коня. Воистину, в мире существовало множество вещей, понять смысл которых он был не в состоянии – но зато его ждала дорога домой. *** В какое-то мгновение Баш отчаянно позавидовал своему брату, но тут же укорил себя за малодушие. Какие бы «поручения» ни были даны ассасину на его счет, ничего хорошего ждать не приходилось. По крайней мере, он умрет как христианин, с гордо поднятой головой… Фон Ронсенберг невесело хмыкнул. После стольких лет вспоминать о религии, в которой вырос, как минимум смешно. Золотой крестик, подарок матери, он продал в свой первый год в Палестине, а вернее – отдал за мешок муки. Примерно тогда же, насмотревшись на жизнь в Святой Земле, он решил, что ему не нужен Бог, который допускает такое. Нищету и грязь Иерусалима, священного Града для каждого крестоносца. Фанатичных мусульман, сражающихся так отчаянно, что порой казалось – против франков воюют сами камни. Жиреющее воронье в разоренных поселениях. Истерзанную страну, корчащуюся под ударами христианских мечей. Когда пришло известие из дома, он просто сбежал. Был как раз год «худого мира», и ему повезло – султан как-то распознал в оборванном, заросшем бородой христианине человека, который может ему пригодиться в дальнейшем. И вот, весь этот долгий путь привел его… сюда? Несмотря на всю упрямую решимость, Баш слишком хорошо знал себя, чтобы обманываться. Он не хотел умирать. Ни за идею, ни за веру, ни за сюзерена. Глубоко в его сердце отчаянно бился комочек страха – первобытного, тупого страха за свою жизнь, призывавшего бежать, бежать немедленно. Хотя бы – догонять тамплиеров и сдаваться им в плен. Капитан передернул плечами. Куда бы ни забрасывала его судьба, одно он помнил твердо – слова отца, который учил их не только правильно сражаться, но и правильно жить. «Честь умирает, когда ты сам отказываешься от нее». Вернувшегося ассасина (видимо, он следил за храмовниками) встретил безмятежный взгляд серых глаз. Баш даже нашел в себе силы спокойно улыбнуться. И немало удивился, когда Бальфир ответил ему улыбкой. - Ну что, капитан, - убийца сладко потянулся, зевнул, прикрывая рот ладонью, - у нас есть одна ночь на отдых, а потом мы с вами кратчайшей дорогой направимся в Иерусалим. - Он плюхнулся рядом на песок, лукаво стрельнул глазами снизу вверх. - Как ваши руки? Не дожидаясь ответа, ассасин одним движением оказался на коленях, аккурат между ног сидящего на каменном парапете капитана, и Баш почувствовал, что его тело непроизвольно реагирует на близость другого мужчины. Утешало только то, что ночь стояла безлунная, и убийца никак не мог видеть его пылающих ушей. Он нерешительно протянул Бальфиру ладони и вздрогнул от неожиданности, когда заживающей кожи коснулись мягкие губы. - У нас есть только одна ночь, - так мог бы шелестеть пустынный ветер, столетиями перетирающий скалы в песок. Баш оглянулся. Фран черным силуэтом маячила неподалеку, внимательно оглядывая дюны. В сторону колодца она не смотрела. А потом все потонуло в обжигающем сиянии. *** Берган успел надоесть Габранту задолго до прибытия в лагерь, но Ноа упрямо сжимал челюсти и молчал. Отчасти этому помогало то, что чувствовал он себя отвратительно. Его слегка лихорадило, в бок упрямо вгрызалась боль, а недосып приятно разбавлял общую картину. Коллега магистр, стоило отдать ему должное, скоро понял, что собеседник из Габранта никакой, и на вопросы он отвечает исключительно невпопад, зато всю оставшуюся дорогу прямо таки пожирал его взглядом. Причем так, что Ноа никак не мог решить, то ли Берган жаждет в целости и сохранности доставить его на место, то ли наоборот хочет, чтобы непутевый рыцарь свалился замертво под копыта коня. Когда неприятная рана особенно заметно напоминала о своем существовании, магистр сам был не прочь предпочесть второй вариант. Беспокоила его не боль – в конце концов, за свою богатую на неприятности биографию мучился он и посерьезнее – нет, храмовника терзал стыд. Не таким он рисовал в воображении свое возвращение с опасного задания. Он даже не стал спрашивать Бергана об участи отряда – слишком боялся услышать ответ, который его сломит. От предыдущих полутора суток осталось какое-то заторможенное недоумение, зато события в осажденном городе вспомнились особенно четко. Например, то, как он подвел своих людей. Ноа покрепче вцепился в поводья коня, стараясь не думать о том, что ждет его в конце пути. Который наступил как-то подозрительно быстро – то ли Габрант в своих метаниях по пустыне неверно рассчитал расстояние, то ли, что гораздо более вероятно, Вэйн в очередной раз поступил так, как от него никто не ожидал, и повел армию более короткой, хотя и труднопроходимой дорогой. Привычная суета военного лагеря успокаивала, так что, когда они спешились у коновязи, вопрос Бергана застал фон Ронсенберга врасплох. - Ты чего-то с лица спал, - грубовато посочувствовал магистр. – Может, тебе в госпиталь надо? Ноа буркнул что-то отрицательное, но от брата во Христе было не так-то просто отвязаться. - Тебя там, кстати, подружка заждалась, - сообщил Берган, ухмыляясь. Кто-то из эскорта радостно хрюкнул. Габрант несколько мгновений удивленно хлопал глазами, пока до него наконец не дошло, что он стал новым объектом для шуточек, связанных с Дрейс. И одновременно с этим его затопила жаркая волна облегчения. Если уж Дрейс в госпитале, значит, с остальными точно все в порядке. На радостях он даже не заметил, что продолжающий довольно улыбаться Берган ведет его к командному шатру. Опомнился он только когда оказался внутри, чуть ли не нос к носу столкнувшись с меряющим пол шагами Вэйном Солидором. - Оригинальный наряд, магистр, - небрежно отметил принц и протянул руку в белой перчатке, в которую Берган почтительно вложил пергаментный свиток. Вэйн сорвал печать и погрузился в чтение, магистр застыл у входа, склонив голову. На Габранта больше ни тот, ни другой внимания не обращали, а Ноа перебирал в уме все способы быстро и эффектно провалиться под землю. Он уже и забыл, что щеголяет в ассасинских тряпках, а Берган, несомненно, хотел взять реванш за тот случай, когда его выставили за порог. Фон Ронсенберг стиснул зубы и решил не поддаваться на провокации. Вэйн аккуратно скатал пергамент обратно в свиток и постучал им по открытой ладони. - Вы больше не должны мне ничего передать, магистр? Берган порылся в кошеле и извлек оттуда что-то маленькое и блестящее. - Вот, - нахмурился он, - но этот человек велел отдать вам, только если вы спросите, милорд. Принц приподнял одну бровь, но все же протянул руку за предметом, а Ноа внезапно понял, что ему срочно нужно вспоминать, как дышать. Все обвинения, брошенные Бальфиром, всплыли у него в памяти, когда Берган уронил в ладонь Вэйна маленькое серебряное колечко. *** Баш старался переменить позу так, чтобы не разбудить спящего под боком ассасина, и это чуть было не закончилось для него плачевно – Бальфир не только мгновенно проснулся, но и успел, вытащив нож, прижать холодное лезвие к шее капитана. И только после этого открыл глаза и плотоядно улыбнулся. - Куда-то собрались, капитан? Сталь опустилась на несколько дюймов, и Баш даже смог покачать головой без опасения ее лишиться. Бальфир зевнул где-то в районе его плеча и пробормотал что-то невнятное. Предрассветная пустыня дышала холодом, и убийца заерзал, пытаясь поплотнее завернуться в тонкое одеяло, под которым они спали. Баш механически отметил, что, кажется, несмотря на бурную ночь, его тело еще может выказывать заинтересованность в подобного рода движениях, и постарался отвлечься, разумно полагая, что способность ходить прямо ему еще пригодится. Для начала он попытался считать на французском, арабском, и латыни, и, естественно, на счете десять начал сбиваться на мысли о произошедшем. Бальфир еще раз зевнул и положил конец его терзаниям, выпутавшись из одеяла. Смуглая кожа, казалось, слабо светится в темноте, пока ассасин, ругаясь, собирал вокруг колодца свою одежду. Краем глаза капитан заметил, что Фран тоже спит, свернувшись в клубочек, и сперва удивился такой небрежности – ему сложно было представить, как можно заснуть, не выставив стражу, - но потом вспомнил о реакции убийц из Аламута и решил, что у них есть свои резоны. Тем временем Бальфир уже деловито разводил крошечный недымящий костерок и сыпал в помятый жестяной кан какую-то черную дрянь. Баш решил не тратить время на поиски одежды, а перебрался к костру, завернувшись в одеяло. Он гадал, в каком тоне убийца будет говорить о прошедшей ночи, но реальность жестоко его разочаровала – Бальфир молча разводил свой горький настой, не обмолвившись ни словом о том, что произошло. Фон Ронсенберг стиснул зубы и очертя голову ринулся в атаку. - Бальфир... - собственный голос показался ему чужим, - мы не можем... Он запнулся. Убийца тоже помолчал, помешивая дурно пахнущее варево, потом ловко снял котелок с огня и внезапно сказал: - А знаете, капитан, почему христиане никогда не завоюют Иерусалим? Баш, ошарашенный внезапной сменой темы, только помотал головой как большой пес, вылезший из воды. Ассасин пригубил черную жидкость, одобрительно причмокнул и продолжил, как ни в чем не бывало: - Потому что вы как дети. Как большие испорченные дети. Вы пришли сюда не воевать – а играть в войну. И играете в нее вот уже сотню лет. Придумываете правила, но не понимаете, что в жизни все по-другому, что ваши смешные заповеди не годятся для того, чтобы выживать. Тогда вы придумываете новые, и снова их нарушаете. И опять, и опять… - Если ты думаешь, что я переживаю, что что-то там нарушил… Убийца коснулся пальцем губ Баша. - Ты пока не понимаешь, - неожиданно мягко сказал он. – Но скоро поймешь.