Terra Sancta

Под небом голубым есть город золотой С прозрачными воротами, и яркою звездой… (с) БГ

Мысль, в течение всего дня мучившую Ноа, высказал, конечно же, Заргабаат. - Мне не нравится этот вариант, - магистр грохнул кулаком по столу, - это низко и бесчестно. Заргабаата можно было обвинить в недальновидности и косности, но подлость и предательство он на дух не переносил, и этим нравился Габранту гораздо больше того же Гиса. А может, дело было вовсе не в этом, просто, например, магистр Гис не гнушался, в отличие от своих товарищей, зарабатывать на векселях, ссужая небогатых рыцарей деньгами, а потом сдирая с них по три шкуры, угрожая лишением титула и земель. «В тот день, когда Орден Храма превратится в ростовщиков, для нас будет все кончено», - думал Ноа, внимательно слушая перепалку магистров. Гис активно отстаивал свою позицию – и в чем-то, конечно, он был прав – зачем жертвовать большим количеством солдат, если можно просто воспользоваться помощью предателя? Но все равно от этого плана изрядно несло ненадежностью. Магистры устроились в «офицерской столовой». Всего два дня пути отделяли войско от Иерусалима, и все храмовники ходили нервные и насупленные. О плане, предложенном Восслером, знали немногие, но даже среди магистров согласия не наблюдалось, а Вэйн Солидор хранил молчание. Главный аргумент опять же высказал Заргабаат: «Нельзя доверять предателям». Это было логично и понятно – предавший единожды легко может сделать это снова. Но если Вэйн доверял этому Восслеру… Только насколько знал Габрант, принц Вэйн не доверял практически никому. Забавно, что Бергану план тоже не нравился, но совсем по другой причине. Магистр считал, что в подобном подходе много чести для сарацин – армия тамплиеров и так сможет взять Священный Град. В результате – их было трое против одного, и они безнадежно проигрывали, потому что на стороне Гиса оказался Вэйн. Ноа даже не стал анализировать, почему он сам так противится плану, он просто твердо знал, что это неправильно – примерно так же, как штаны через голову надевать (эти слова своей старой кормилицы он в последнее время вспоминал особенно часто). К счастью, сопровождать Восслера поручили Бергану, а Габрант весь день мотался с какими-то мелкими, но чрезвычайно важными поручениями, стараясь не думать, почему и как этот человек предает его брата. Не думать не получалось, и все равно в голове плохо укладывалось – у Азеласа был слишком прямой и честный взгляд, совсем не подходящий предателю. Где-то в промежутке между инспекцией интендантской службы и выслушиванием донесений разведчиков Ноа даже успел посмеяться над своей наивностью. «Конечно, Ронсенберг. А ты ожидал, что предатель будет прятать глаза и мерзко хихикать, позвякивая тридцатью серебряниками в кошеле? Привыкай, тут тебе не сказка». «Не сказка, - соглашался он сам с собой, стоя в уголке шатра Вэйна, пока вызвавший его принц грыз кончик пера и сочинял текст письма, которое срочно следовало отправить с нарочным в Александрию. – Но кое-чему в реальности места нет тоже». Все, что оставалось магистру – только впитывать в себя все слова и жесты, запоминать, навечно высекать в памяти каждую минуту, чтобы потом перебирать их, как страницы Священного Писания. То, как Вэйн хмурится, как трет пальцами переносицу или висок, и Ноа понимает, что у принца, скорее всего, раскалывается голова, он знает этот жест и этот взгляд, и самое гнусное, что тут ничем и не поможешь – не тот противник, с которым можно справиться холодной сталью. Все, что остается – только замереть безмолвным изваянием самому себе, отведя взгляд чуть в сторону, и искренне надеяться, что твое присутствие в какой-то мере дарит спокойствие. Иначе бы Габранта не просили остаться. Наверное. Вэйн наконец домучил письмо, скатал в трубочку исписанный мелким убористым почерком пергамент, капнул сургучом. Родовой герб Солидоров, две змеи, сплелись на оттиске печати, и принц протянул свиток магистру, устало откинув прядь волос со лба. Их пальцы соприкасались чуть дольше, чем того требовала необходимость, но все равно – слишком коротко, слишком мимолетно. Ноа почтительно склонил голову и ринулся вон, стараясь не задумываться о том, как ему хочется прямо здесь и сейчас нарушить все мыслимые правила, честь, долг, субординацию – и целовать, целовать эти упрямо сомкнутые губы, пока не исчезнет из темных глаз обреченная тоска и усталость. Он как-то очень неожиданно обнаружил, что уже добрался до адьютантской, и вспомнил о письме. «Мы все просто чертовски устали, - думал магистр Габрант, отдавая приказы, - нам бы недельное увольнение, и спать, спать, спать…» Мечты мечтами, но в результате он зашел в «офицерскую столовую» вроде как подкрепиться, а часом позже его обнаружил Заргабаат, когда он спал, уронив голову на скрещенные на столе руки. По словам магистра, он еще и храпел при этом, «вельми богопротивно». Ноа подумал и решил, что склонен согласиться с коллегой – спать сидя, так что затекли плечи и шея, иначе как богопротивным занятием не назовешь. Еще слегка пошатываясь после короткой дремоты, Габрант решил пройтись по периметру лагеря – чтобы слегка размяться. Он не успел пройти и половины пути, как встреченный им патрульный вскинулся, напряженно вглядываясь в горизонт. Ноа и сам заметил приближение одинокого всадника, но не придал этому значения – разведчик или гонец, не более. Явно не сарацин, они бы не осмелились… Весь в пене, конь подскакал ближе и остановился, роя копытом песок. Из седла медленно и неловко сполз магистр Берган. Один. Без отряда. Габрант бросился вперед и чуть ли не подхватил пошатнувшегося мужчину. И широко распахнул глаза, глядя на полосатое оперение стрелы, засевшей у Бергана в бедре. *** На второй день Баш решил, что никакая награда не стоит этой муки. И дело было даже не в ноющих мышцах, не в вездесущей белой пыли, которая лезла в рот и в глаза, и не в бешеной скачке, от которой любая нормальная лошадь уже давно бы пала. Чудовища с копытами, на которых ездили ассасины, выражали свое недовольство только норовистостью, которая, по крайней мере, не давала всаднику заснуть в седле. Нет, дело было не в этом. Просто Бальфир… Баш задумался, пытаясь точнее сформулировать – невыносимый? Опасный? Притягательный? Ага, примерно настолько же притягательный, как датура обыкновенная, которую так любил разводить в своих садах губернатор Дамаска Халим Ондор. Изящный, смертоносный цветок. Завораживающее зрелище. Баш даже хихикнул – про себя, разумеется – потому что его мысли перескочили с убийцы на недавно овдовевшую принцессу. Оставалось только искренне молиться, что не он принесет ей вести о смерти супруга. Иначе всех ботанических познаний не хватит, чтобы сравнить ее с каким-нибудь растением… Проклятая скотина, лишь по большому недоразумению считающаяся лошадью, решила воспользоваться тем, что ее всадник погрузился в свои мысли, и перешла на рысь, потом и вовсе скакнула в сторону и принялась танцевать на месте. Бальфир осадил коня, ухватился за поводья капитановой кобылы. - Ты что творишь?! – из-за конца тюрбана, закрывающего лицо убийцы, голос звучал невнятно, но все равно сочился ядом. Ореховые глаза из щели между слоями ткани сердито сверкали. – Решил остановиться и подумать? Так вот – у нас нет времени, если ты забыл. И если еще хочешь спасти свой Священный Град. - «Мой»? – огрызнулся Баш, успокаивающе гладя лошадь по холке. – С чего это? - Ах да, - теперь интонацию разобрать было сложнее, но яд, разумеется, никуда не делся, - я и забыл. Это же не твоя земля, христианин. И даже не твои святыни. Так куда же мы спешим? Или, вернее будет спросить – к кому? Капитан промолчал, теребя повод и отводя глаза. Бальфир даже сам не догадывался, насколько он прав. Когда-то давно Баш фон Ронсенберг решил, что воюет не за веру, не за церковь и не за Спасителя, не за знамя и честь, не за короля и Отечество – а за одного конкретного человека. Ну может быть, за нескольких конкретных людей. И если он уж решил принести кому-то вассальную клятву, то разбить ее могла только смерть одного из них. Поэтому и спешил он в Иерусалим, наплевав на сомнения и предчувствия, и даже на те смутные ощущения, которые будил в нем убийца. Там был султан. Сюзерен. Человек, за которого Баш готов был пожертвовать всем – и жизнью, и честью… И, возможно, жизнями других. Иногда он сам задумывался, не появилась ли эта привычка – к преданности – от одиночества, или это врожденное. Сейчас, после встречи с братом, второй вариант становился все более похожим на правду. Но времени – ассасин прав – на размышления не было. Баш поморщился и ударил каблуками в бока кобылы, сразу же взявшей с места в карьер. Они должны были попасть в Иерусалим. Обязаны. И они туда попадут раньше армии Вэйна Солидора. *** С тамплиерами они столкнулись где-то около полудня, сами того не ожидая – отряд храмовников, вылетевший в пыли из устья высохшего русла, похоже, удивился не меньше. Бальфир, ничтоже сумняшеся, погнал коня прямо на склон вади, и его спутникам только и оставалось, как последовать его примеру. «И надеяться, что рыцарям Храма не до нас», - уточнил про себя фон Ронсенберг. К сожалению, элегантно и изящно раствориться в окружающем пейзаже не получилось. Оглядываться было страшно, но в отряде тамплиеров явно происходила какая-то сумятица, и можно было либо воспользоваться этим, либо… Бешеный ветер размотал конец тюрбана, ударил песком в лицо, и он сдернул надоевший головной убор, обернулся… И понял, что судьба над ним определенно издевается. От отряда рыцарей отделился одинокий всадник, он нахлестывал усталую лошадь, заставляя ее забираться на тот же склон. Баш снова посмотрел вперед только чтобы увидеть, как Фран, отпустив поводья, плавным движением кладет стрелу на тетиву. Рвануться вперед, ударить по запястью… Лучница зашипела, в ее руке блеснула полоска стали, но Восслер уже был в паре сотен шагов и орал, захлебываясь: «Баш!!! Баш!», - а за ним, наконец, поспешили и растерявшиеся тамплиеры. - Мне кажется, моя дорогая, капитан хочет сказать нам, чтобы мы не трогали его незадачливого приятеля, - и когда только Бальфир успел оказаться рядом, одна рука на его плече, другая – на бедре Фран, легкое пожатие – и вытянутый из седельных ножен клинок протянут ему вперед рукоятью. – Боюсь только, что его друзья в белых плащах будут против. Но вы ведь всегда можете продемонстрировать им свое искусство, не так ли, капитан? Баш, побледнев, принял саблю. Одно дело – с полдюжины бродяг и оборванцев, когда рядом Ноа. Другое – четверо хорошо вооруженных и обученных рыцарей Храма, у которых лишь по счастливой случайности не было луков – иначе не было бы возможности мучиться сомнениями. Наглядная иллюстрация тезиса «неравный бой». Убийца откровенно усмехался, глядя на капитана. Проверка? Ловушка? Или ему просто интересно, чем Баш готов рискнуть ради своего подчиненного. Или – еще один вопрос «к кому ты спешишь»? Восслер был близко, но и тамплиеры не отставали. Все должно было решиться в ближайшие минуты, но капитан все медлил, цепляясь за остановившееся мгновение, как будто возможность не делать выбор была его единственным спасением. Не вышло. Первый из рыцарей отставал от Азеласа всего на полкорпуса, и уже поднял меч – прямой франкский клинок. Время остановилось. Баш вдруг очень четко увидел оскаленную морду хрипящей лошади, какую-то ящерицу на камнях, реющего далеко в белом пыльном небе стервятника. Трогательные пожухшие листики какого-то кустика, который разбивали в пыль копыта рыцарских коней. Блик солнца на стальном плетении кольчуги. Какое-то удивленное лицо одного из храмовников, против обыкновения надевшего открытый шлем. Полосатое оперение стрелы, как будто внезапно проклюнувшейся из бедра рыцаря, скачущего первым. И короткий взблеск метательного ножа. Время помедлило и ринулось вскачь. Опять кто-то выбрал за него. Баш облегченно вздохнул и тоже поднял саблю, салютуя врагам. Теперь все стало гораздо проще. *** Пока они с Восслером аккуратно присыпали тела храмовников песочком под неусыпным надзором Фран, а Бальфир ходил на разведку, Азелас шепотом пересказывал командиру новости. Один из рыцарей – тот самый, подстреленный – все-таки успел ускакать, но это было неважно. Главное, что здесь и сейчас у него снова появился друг, которому можно доверять. Восслер, покряхтывая, пересказывал итоги осады – ворота открыл принц Абу-Али (не самолично, конечно – его люди), вроде как по наущению еврейской общины, но об этом узнать уже не удастся, потому как людей этих во главе собственно с принцем слегка подзатоптало ворвавшееся в город войско. Принц Раслер пал смертью храбрых от удара в спину. Мусульмане и храмовники немного поиграли в салочки, и, в конце концов, город кто-то сдал (видимо, визирь – больше никого не осталось). Капитан фон Ронсенберг таинственно исчез еще до предательства, что породило массу интересных слухов. На этом моменте бесшумно подошел вернувшийся Бальфир, демонстративно положил ладонь на поясницу Баша и невинно поинтересовался, каких таких слухов. Восслер недовольно нахмурился, но промолчал, а капитан в спешном порядке заинтересовался цветом песка у себя под ногами. - В общем, меня поймали, когда я с небольшим отрядом пытался обойти армию Солидора и попасть в Иерусалим. Остальное, собственно, вы видели – я заметил путников и решил улизнуть под шумок, пока они вами заняты… Потом узнал Баша… - Вот именно, - невпопад ответил убийца, с видимым сожалением отпуская капитана. – Армия. Если мы хотим ее обогнать – нам следует поспешить. Надеюсь, ваш одр, - презрительный взгляд в сторону лошадки Азеласа, - способен меня удивить. - Стоп! – Восслер все-таки не выдержал. – Ты еще что за черт и с какой стати мне тебя слушаться? - Если вы сомневаетесь в моем праве отдавать приказы, спросите своего капитана, - невыразимо скучным голосом ответствовал убийца, - а если после его ответа продолжите сомневаться, то закончите свой скорбный путь прямо здесь, рядом с этими милейшими людьми, - он небрежно кивнул в сторону трех холмиков. Азелас нахмурился. Баш погрустнел. Он знал характер своего друга и очень хорошо представлял, что сейчас начнется. Вот только ассасин поступил неожиданно. В два прыжка оказался рядом с лейтенантом, приобнял его за плечи, и что-то жарко зашептал на ухо, от чего у Восслера закаменело лицо и потемнели глаза. Баш приоткрыл было рот, чтобы что-то сказать (что? Руки прочь, это мое? Смешно…), но Бальфир уже отстранился, хлестнул их обоих злым взглядом, и прошипел: - Ну? Что стоим? Офицеры гвардии султана невесело переглянулись, и Восслер покладисто вскочил на свою клячу. Баш последовал его примеру. Фран, флегматично покусывавшая кончик оперения стрелы, убрала лук и без слова дала шпоры. Их путь лежал на восток. *** Ноа бесцельно мотался по лагерю и предавался черной меланхолии. После того, как Берган пришел в себя в заботливых руках доктора Сида и сообщил принцу некие новости, Вэйн выставил у своего шатра охрану в лице магистра Заргабаата, который слишком буквально воспринял высочайший приказ: «Всех гнать!» - и действительно гнал всех. Даже Габранта с Гисом, которые как-то подозрительно одновременно попытались просочиться к командованию. «Конкурирующая фирма» обожгла фон Ронсенберга презрительным взглядом и удалилась в направлении «офицерской столовой». Ноа прикинул, что при наличии одного магистра Ордена в госпитале, а второго – на сторожевом посту у шатра Вэйна, в качестве собеседника доступен только все тот же Гис, и в столовую решил не ходить. Вместо этого ноги сами его принесли во владения Сидольфуса Бунансы. Госпиталь встретил уже привычным полумраком и тишиной, солдаты старались как можно дальше обходить это царство скорби и смерти. Профиль Бергана казался черной тенью, падающей на подсвеченную солнцем белую ткань палатки. Магистр лежал с закрытыми глазами, но явно не спал – слишком размеренно вздымалась скрытая одеялом грудь. Габрант сходил к бывшей койке Дрейс, принес складной стул, осторожно присел рядом. Почему-то рядом с Берганом очень хорошо молчалось… Раненый храмовник приоткрыл один глаз и недовольно проскрипел: - Ты очередь, что ли, на эту койку занял? Да, воистину, молчалось с ним гораздо лучше, чем разговаривалось. - Пришел тебя проведать, раз уж ты здесь скучаешь в одиночестве, - хмуро парировал Ноа. Берган криво ухмыльнулся. - Не надейся, долго ходить в больничку не придется. Я намереваюсь выбраться отсюда как можно скорее. - Это было бы… замечательно. Слова сочувствия слетели с губ прежде, чем он успел их обдумать, но Берган только отвернулся к полотняной стене и свел брови. А Габрант подумал, что магистр сколько угодно может держаться бодрячком, но губы у него серые и вид нездоровый. Непохоже, чтобы он был готов хоть сейчас вскочить в седло и устрашать врага. И как, интересно, они будут вести войско в бой, если из пяти магистров один убит, один на больничной койке, а еще одному нельзя доверять? То, что Гис ведет какую-то свою партию, было понятно даже Ноа. Наверняка об этом знал и Вэйн, но ничего не предпринимал. Габрант уронил голову на сцепленные замком руки. Все было гораздо проще до его посвящения в магистры. «Выполнять приказы бывает гораздо легче, чем отдавать их, не так ли?», - смеялся Зект и подливал ему еще вина, чтобы отпраздновать принятие новичка в их круг. Да, Ноа быстро учился и схватывал на лету, но все равно чувствовал себя гораздо увереннее в седле и с мечом в руке, нежели чем на Совете магистров, среди подковерных интриг и лжи. Каким-то образом это роднило его с Берганом – и безумно отдаляло от Вэйна, для которого все это было привычной средой обитания. - Ты сюда вздыхать пришел или еще чего-то хочешь? – поинтересовался Берган, возвращая его в настоящее. - Может, все-таки расскажешь, что произошло? - Что, что… Наш драгоценный предатель и «ключ к воротам Иерусалима», как выражается магистр Гис, дал деру. - И как у него только получается вложить в короткое имя Гиса столько эмоций? – И ему помогли. В частности, тот тип, который назначил нам встречу, чтобы сдать тебя с рук на руки. А вот это уже интересно. И в некотором смысле объясняет озабоченность Вэйна – в некотором смысле. Если предположить, что ассасин играл в связке с храмовниками. Или нет? Ноа аж зажмурился, чувствуя, что эта во всех смыслах мутная история с каждым новым кусочком мозаики путается только больше. И надо обладать умом и собранностью Вэйна Солидора, чтобы разобраться во всем. В сущности, от него, магистра Габранта, никто не требовал ни в чем разбираться, но обидное чувство, что его попросили поиграть где-нибудь, пока взрослые разберутся со своими делами, и подленькое подозрение, грызущее душу, не давало покоя. Он отправил тебя на смерть… Если бы можно было вычеркнуть из жизни несколько последних дней! Определенно, доведись ему пасть в том проклятом городке от меча какого-нибудь сарацина – и то он был бы счастливее. И вместе с тем Ноа понимал, что если он не хочет и дальше сомневаться в человеке, бывшем для него, без преувеличения – всем, - ему придется самому собрать кое-какую информацию. Только вот ведь незадача, первый свидетель, которого он намеревался расспросить, спокойно сопит на больничной койке, видно, утомившись ждать, пока магистр Габрант сформулирует наконец свои вопросы. Ноа улыбнулся, ему даже захотелось поправить Бергану одеяло, но он не стал этого делать из опасения, что коллега вполне может проснуться и от души ему врезать – не без основания полагая, что над ним издеваются. И все же Габрант был признателен ему. Кое-что наконец вставало на свои места. Фон Ронсенберг бесшумно поднялся и вышел из палатки, не оглядываясь. *** Сколько бы раз не приходилось Башу отлучаться из Иерусалима, каждый раз, возвращаясь, он будто видел Святой Град заново, и сердце глупо и странно щемило в груди. Белые стены, белая пыль, ослепительные блики от купола мечети Омара и мозаик Соломонова храма, в самом центре города трех религий и один-Господь-знает-скольких культур. Как ни странно – единственное место, которое он мог бы назвать своим домом. Рядом с ним придушенно вздохнул Восслер, и капитану подумалось, что такие чувства, наверное, испытывает каждый христианин, попавший в Иудею – с мечом ли, с посохом паломника или с дипломатической грамотой. Вот он – центр их мира. Сколько раз ходили они по узким улочкам, касались пальцами древних стен, поднимались на Голгофу, как и тысячи других… Они вдыхали этот воздух, пытаясь ухватить, задержать в себе чувство причастности к Священному Писанию. И если разум прекрасно понимал, что ничего такого особенного в этом городе нет, что он такой же, как десятки других городов Иудеи, то душа все равно будто вздрагивала на мгновение, когда каждый из них проезжал под высоким разлетом главных ворот – в толпе, шуме и гаме. Город кипел своей обычной жизнью, здесь был самый разгар торгового дня – пока жара еще не стала невыносимой, а тени достаточно большие, чтобы в них укрыться и отдохнуть. Пищали дети, орали торговцы, ревели верблюды и ослы, печально ржали лошади, лаяли собаки, и запахи стояли… сногсшибательные, подумал Баш, когда прямо перед мордой его лошади выплеснулось из ближайшего окна содержание помойного ведра. Им пришлось спешиться и вести коней в поводу – так было больше шансов протолкаться сквозь толпу. Пока улица и базарная площадь не остались позади, фон Ронсенбергу успели предложить живого цыпленка, какие-то подозрительно выглядящие овощи, черепаховый гребень для волос, набор ядов, бусы и несовершеннолетнюю девочку, скромно потупившую глазки при виде заросшего и грязного неверного. Бальфир, шедший следом, расхохотался и ущипнул ее пониже спины – он явно наслаждался сутолокой и чувствовал себя, как рыба в воде. Зато Восслер все сильнее мрачнел. Наконец они выбрались на более спокойные улицы – начинались зажиточные кварталы. Ассасин остановился, склонился в насмешливом поклоне. - Здесь, боюсь, мы будем вынуждены расстаться. У меня еще есть кое-какие дела в городе, а вам, подозреваю, не терпится предстать перед своим сюзереном. Возможно, мы еще увидимся. А может, и нет. Баш потерянно смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. Он-то думал, что ассасин доведет его до самого дворца, чтобы получить награду – как было с тамплиерами и Ноа. Но точно не таким он представлял расставание. Бальфир как будто прочитал его мысли, подался ближе – лукавая улыбка, лукавые глаза – и, как будто Башу итак не было тяжело, провел костяшками пальцев по небритой щеке. - Но знай, христианин, - промурлыкал он, - если ты примешь ванну, шансов увидеть меня у тебя будет гора-а-аздо больше… Развернулся и словно тут же растворился в толчее базара вместе с Фран, оставив, между прочим, Башу великолепного арабского скакуна. Капитан решил считать это поводом понадеяться, что ассасин еще вернется, и крепче сжал повод, поворачиваясь к Восслеру. Тот критически оглядывал бывшее начальство, но так ничего и не сказал. Им еще надо было отчитаться перед султаном.