Terra Sancta

Земля святая – болью тронуты виски, Земля святая – кровью вспоены пески, Она хохочет громко, злобы не тая – Змея святая – погибель моя. (с) РК

Первый порыв шквального ветра принес миниатюрную пыльную бурю, и палатки захлопали полотнищами, будто стая диких гусей, поднимающихся на крыло. Габрант, кашляя и прикрывая лицо рукавом, выскочил из своего ненадежного временного жилища. Весь лагерь гудел, люди спешно укрепляли растяжки, а на востоке горизонт был обложен черными тучами, пока еще не пролившимися дождем. Надвигалась гроза, да что там – настоящая буря. Стяг ордена щелкал на ветру, словно хлыст, грозясь вот-вот сорваться с шеста. Ноа бросился к ближайшей кучке солдат, воюющих с упрямой тканью. Не раз и не два, пока он спешил к госпиталю, приходилось останавливаться и помогать натягивать веревки, вбивать дополнительные колышки – чтобы лагерь просто не снесло. У лазарета уже толпилось достаточно народу, и встрепанный доктор Сид раздавал им ценные указания, так что здесь помощь явно не требовалась. Габрант обходил лагерь по периметру, проверяя, все ли готово к встрече стихии. Первая волна суматохи улеглась, и теперь войско храмовников спокойно готовилось к еще одной атаки – пускай ее источником и была сама природа. Ветер снова швырял по долине пыльные смерчи, и Ноа заслонил глаза ладонью, пытаясь сориентироваться в упорядоченном хаосе вокруг. Его внимание привлекла одинокая фигура на вершине ближайшего холма, за линией пикетов. Человек спокойно стоял на месте и созерцал горизонт, как будто ему совсем не мешали порывы ветра, треплющие длинные темные волосы. Магистр поспешно поднялся наверх, гадая, чего же не хватает в этой картине, и застыл в двух шагах позади принца, не решаясь нарушить сосредоточенное молчание. «Берган, - внезапно сообразил он, - за спиной Солидора всегда маячил Берган, а сейчас его нет рядом, и поэтому, наверное, Вэйн и кажется таким одиноким». Мысли его снова перескочили к предшествующим событиям, и принцу пришлось два раза окликнуть его, так и не оборачиваясь, чтобы Габрант вернулся, наконец, в настоящее. - Милорд? - Я говорю: не правда ли, захватывающее зрелище, магистр? Над горизонтом тучи медленно наливались густой синью, в них начали просверкивать разряды молний, будто где-то там, в небесах, воинство ангелов шло на последнюю битву. - Да, милорд. Принц все-таки обернулся. Выбившаяся из прически черная прядь змеилась по бледной щеке как трещина на лице мраморной статуи, и Ноа как всегда не смог прочитать, что таится в глазах его господина. Привычнее – и проще – было отвести взгляд в сторону. - Вас что-то беспокоит, Габрант? - Нет, милорд, - заминка была практически незаметна, но Вэйн не был бы Вэйном, если бы спустил ее просто так. - Других слов в твоем словаре не осталось? – его голос – как удар хлыста, и Ноа вдруг понял, что эта фраза выдает душевное состояние принца, как ничто другое. Мурашки, пробежавшие по позвоночнику, не имели ничего общего с холодным предгрозовым ветром. Чтобы посмотреть Вэйну в глаза, потребовалось недюжинное усилие, но Габрант справился. - Могу я задать один вопрос, милорд? - Только один? – насмешка для принца – и щит, и меч, и доспех, вот только магистру уже было плевать на субординацию и военное положение, плевать на приближающуюся бурю. Он только хотел знать. Не строить предположений, не терзаться сомнениями. - Да. Зачем… вы отправили меня в город? Он ожидал чего угодно – молчания, ухода от ответа, гнева, безразличия. Но только не взрыва веселого смеха. Вэйн хохотал, как ребенок, держась за живот, сгибаясь пополам, как уже давно не смеялся – да полно, смеялся ли он при Габранте когда-нибудь? Отсмеявшись, вконец обессилевший принц прислонился к плечу магистра, утирая с глаз слезы. Ноа стоически переждал этот взрыв неожиданного веселья и теперь осторожно поддерживал сюзерена за локоть, пытаясь сформулировать вопрос: «И что тут смешного?» так, чтобы он не прозвучал оскорбительно. Пожалуй, впервые в жизни он чувствовал себя настолько растерянным. Вэйн, наконец, отстранился и одернул одежду, разом натягивая привычную маску. - Это последнее, о чем я думал, когда услышал про один вопрос, - очень серьезно сказал он, скрывая за упавшими на лицо волосами усмешку. - Пожалуйста… милорд. Мне нужно это знать. - Ты не перестаешь удивлять меня, Габрант, - мягко заметил Вэйн, проводя пальцами в перчатке по скуле и подбородку магистра – легкая, почти неосязаемая ласка, но Ноа в этот момент проклял свое тело, которое отозвалось на прикосновение предательской дрожью. Как будто напоминая – кто здесь хозяин. Хотелось оказаться за сотни миль отсюда. Хотелось, чтобы они были наедине, а не стояли практически на виду у всего войска. Хотелось найти в себе силы отступить, не поддаваться… Хотелось стереть эту горькую складку у губ – поцелуем. Хотелось, чтобы небо наконец пролилось дождем. Магистр Габрант не сделал ничего – он ждал ответа на заданный вопрос. Вэйн уронил руку и отвернулся. Потом заговорил – и Ноа так и не понял – почудилась ли ему злая ирония в голосе принца. - Нужно было исправить кое-какие ошибки… Погрешности в плане. Именно поэтому я послал тебя. Ноа. - Милорд? - Мне нужен был человек, которому я и впредь смогу доверять без сомнений и колебаний, - просто сказал принц, убирая от лица непослушные пряди, и добавил официальным тоном, - я сожалею, магистр, что вам пришлось пройти через все это, но мне нужна была полная уверенность. Габрант смотрел на приближающуюся грозу и пытался разобраться с сумятицей, царившей у него на душе. Слова, которые еще год – да что там год, месяц – назад заставили бы его потерять дар речи от радости, теперь казались камнем, привязанным на шею утопающему. Вот тебе высочайшее доверие, Ноа. Бросили, как кость собаке – пользуйся, да смотри не замарай. Заслужил. Заслужил ли? Он перебирал события последних дней – начиная с проклятого штурма – и не находил никаких доказательств своей выдающейся верности. Он бездарно потерял отряд, сам дважды попал в плен, не смог предотвратить контратаку сарацин, организованную гашишиинами, проваландался целые сутки по пустыне в компании двух наемных убийц, упустил командира вражеской армии (еще и поручкался с ним на прощание), а чтобы его доставить обратно в лагерь, потребовался целый отряд во главе с магистром ордена. Отличился, нечего сказать. А еще откуда-то возникло подозрение, что Вэйн просто выбрал это объяснение из сотни других по каким-то неведомым признакам, и выложил на стол, как козырного туза в карточной игре. Поэтому очень легко вдруг оказалось четко, по-военному ответить: - Благодарю вас, милорд, но я недостоин… Развернуться, чтобы уйти. И замереть на месте от негромкого: «Ноа». Прямо как зловредный всемогущий дух из местных сказок, которого можно подчинить себе, назвав его имя, - за тем исключением, что здесь и имя не требуется, на самом деле. Выполнять приказы, отданные этим голосом, так же просто, как дышать, есть и спать. Чего же тебе еще надо? Габрант стоял и смотрел прямо перед собой, навытяжку, не оборачиваясь. Даже не потому, что боялся обернуться – нет, просто вдруг разом вся решимость покинула его, и осталось только неуверенное и неожиданно сиплое: - Милорд? Прохладные пальцы в белых шелковых перчатках легли ему на глаза, закрывая их, холодя кожу, звякнул металл – это Вэйн прижался к его спине, и кольчуга повстречалась с кольчугой. - До тех пор, пока дует ветер, пока льют дожди, пока светит солнце, пока море не вышло из берегов, пока земля тверда под ногами… Ритуальные слова эхом отдавались в голове Ноа, а сам он никак не мог поверить в то, что слышит их на самом деле. - Клянусь и обязуюсь защищать и оказывать покровительство, вознаграждать за верную службу и наказывать за нерадивую, стать единственным законом на земле, кроме закона Божьего, - Вэйн продолжал, как ни в чем не бывало, и когда он закончил, Габрант, тяжело дыша, как после долгого бега, отвечал в соответствии с обычаем: - Засим клянусь и обязуюсь быть вашим человеком, милорд. Только тогда Вэйн позволил ему открыть глаза. Ноа повернулся и протянул сложенные, как для молитвы, ладони, и принц накрыл их своими, как и предписывала традиция. И куда только делись все его сомнения и нерешительность? Он, магистр ордена Храма, только что променял свою хоть и призрачную, но все же свободу от вассальных клятв на преданность Вэйну Солидору – и был уверен, что поступил правильно. Его новоявленный сюзерен легко коснулся губами губ – опять же, согласно ритуалу – и в этом сухом мимолетном поцелуе было обещание, заставившее Ноа вздрогнуть. - Я бы дьяволу душу продал за такое, - прошептал он еле слышно. Но Вэйн услышал и улыбнулся. - Не советую, магистр. Она вам еще понадобится. Нас с вами завтра ждет тяжелый день. *** Гроза все-таки разразилась ближе к вечеру, так что принятое командующим решение не снимать лагерь с места и дать всем небольшую передышку оказалось как нельзя кстати. Габрант лежал на животе поверх неразобранной постели, и смотрел, отогнув краешек клапана палатки, как падают первые крупные капли. Сначала они не растекались и лежали на прокаленной солнцем земле, как осколки хрусталя, или галька, сделанная из стекла, или рассыпавшиеся по пыли прозрачные венецианские бусы… Вспышки молний отражались в них пляской блуждающих огоньков, но вот дождь хлынул стеной, и волшебство рассеялось. Магистру подумалось почему-то, что эти первые капли, наверное, очень одиноки, ведь они торят дорогу летящим следом, и сами еще не знают, что ждет впереди… А потом вместо этой красоты все равно остается только бурлящая грязь, в которую превращается стертая многими сотнями подошв сухая почва. Стало совсем темно, почти как ночью, но с дождем пришла прохлада, прогоняя сонную одурь. Габрант зябко повел плечами и почувствовал, как рядом заворочался принц. Вэйн зевнул, облокотился на спину своего вассала, высунул нос из палатки и недовольно скривился, когда холодная капля попала по этому самому носу. Ноа втянул его обратно в тепло и обнял, снова наслаждаясь этим странным чувством – что он имеет право так поступать. Имеет право любить своего сеньора, обнимать его, когда вздумается… Ну, не когда вздумается, поправился он, представив реакцию Бергана, а иногда, но тоже неплохо. Он зарылся носом в волосы Вэйна, фыркнул, когда к губам прилипла пушистая прядь. - Что? – недовольно вопросил принц сонным голосом, устраиваясь поудобнее. - Я подумал, что ты впервые остался спать у меня, - сообщил Ноа затылку сюзерена. - У тебя? Скажите, какие хоромы… - Вэйн? - Да? - Спасибо. - За что спасибо-то? За то, что теперь твое имя неразрывно связано с моим? – принц повернулся в объятиях магистра, и теперь Габрант видел, как во время проблесков молний мерцают его глаза. – За то, что теперь каждый, вздумавший полить меня грязью, должен будет начать с тебя? А поверь мне, после завтрашнего дня желающих наберется немеряно. За ношу, которая опустилась на твои плечи? Ноа наклонился, и закрыл ему губы поцелуем – сам, тоже в первый раз. Впрочем, в эту ночь вообще многое случалось впервые. Тугой клубок из сомнений и противоречий, мучивших Ноа в последнее время, начал потихоньку распускаться, и, кажется, легче стало дышать – а может, это просто удаляющийся гром, и ровный шум дождя за полотняными стенами, и неизбывная нежность, плавящаяся в груди, неожиданная и нежеланная. И забыть о ней можно было только одним способом. Габрант прижал ладонь Вэйна к губам, пытаясь в сумраке разглядеть выражение его лица, потому что вся его смелость вдруг куда-то исчезла. Он скорее почувствовал, чем увидел, что принц улыбается, когда тот спросил: - Тебе ведь надо проверить караулы в полночь? - Да, - выдохнул Ноа, и услышал в ответ именно то, что хотел услышать: - Значит, времени у нас достаточно. - Да, милорд. В конце концов, что еще ему оставалось, кроме как доказывать свою верность снова и снова. *** За высокими, до потолка, оконными проемами, полыхали зарницы, выхватывая на мгновение из черноты дома и храмы Священного Града. Порывистый ветер зашвыривал в распахнутые окна холодные капли, разлетавшиеся брызгами по полу. Баш, костеря на чем свет стоит ленивых слуг, не потрудившихся зажечь светильники в коридорах, быстро шагал в сторону жилой части дворца. Отупение, охватившее его в комнатах Аль-Сида, сменилось лихорадочной жаждой деятельности. Нужно было предупредить командование, изменить план – на случай, если Восслер успел уже передать информацию. Надеяться, что лейтенант Азелас – единственный шпион Вэйна Солидора при дворе, было бы опрометчиво, а Баш больше не хотел быть опрометчивым. Хватит, и так уже – последствия расхлебывать. Он машинально вытер руку о штаны и только сейчас сообразил, что до сих пор сжимает меч, а руки его все в крови. На мгновение остановился, размышляя, не стоит ли привести себя в порядок, но верх взяли два соображения – во-первых, нельзя было терять ни минуты, во-вторых, если что и могло вытащить сарацинских генералов из теплых постелей – так это вид капитана фон Ронсенберга с окровавленным мечом в руке. Пока он размышлял, ему почудилось какое-то движение у покоев султана. Он нахмурился, пытаясь при очередной вспышке молнии разглядеть хоть что-нибудь. Коридор был пуст. Гром ударил почти сразу же, чуть не оглушив – буря шла над самым Иерусалимом. Баш обернулся, и тут чьи-то руки обхватили его, впечатали в стену. Он даже не успел подумать о сопротивлении, или о том, что у него в руке меч, когда горячие губы впились в его рот таким знакомым жестоким поцелуем. Баш почувствовал, что голова у него идет кругом, а ноги подкашиваются – Бальфир! Здесь, во дворце! – но все мысли будто выдуло ураганом, остался только огонь, растекающийся по жилам, и лихорадочный жар чужих рук, мгновенно забравшихся под рубашку. Ассасин наконец прекратил терзать его губы и чуть отстранился, склонив голову набок. Как будто давая Башу время задать напрашивающийся вопрос. - Что ты… здесь делаешь? – очень сложно формулировать даже такие нехитрые фразы, когда чуткие пальцы уже скользнули за пояс штанов. - Пришел рассчитаться с долгами, - мурлыкнул Бальфир, окончательно убеждая капитана, что это не бред и не галлюцинация. – И получить свою награду. Баш еле сдержал стон, и тут ему впервые за эту кошмарную ночь стало страшно по-настоящему. Он оттолкнул убийцу, чуть было не сползая вниз по стене. Он совсем недавно убил – случайно, но убил же, черт побери! – своего друга. На его руках – кровь, и он не может… Между лопатками скользнула противная капля, прочертила дорожку по позвоночнику, рубаха прилипла к телу, а капитан только пытался отдышаться и урезонить разбушевавшиеся инстинкты. Бальфир отнюдь не способствовал спокойствию, он вопросительно поднял брови и провел пальцем по зап?ху халата, чуть распуская пояс. Позволяя увидеть в очередной вспышке гладкую кожу и темный кружок соска. Баш сглотнул и напомнил себе, что он стоит в коридоре рядом с покоями сюзерена, и верхом глупости было бы поддаваться на провокации. Особенно если учесть, что у него, кажется, были срочные дела. Ассасин снова шагнул ближе, и капитан больше не сопротивлялся, целиком отдавшись ощущениям. Этот поцелуй был другим – глубже, медленнее, чувственней. Он был похож на гашиш – Баш как-то попробовал однажды, и зарекся прикасаться к наркотику, понимая, что не сдержись он еще хоть раз – и возврата не будет, каким бы сладостным ни был первый опыт. Недаром, наверное, убийц из Аламута франки называли гашишиинами. И от этой отравы, капитан знал, спасения уже не будет. Бальфир отпустил его, лениво как кот, объевшийся сметаны, облизал губы. Низким, тревожащим голосом произнес: - Ну вот мы с вами и в расчете, мой капитан, - в его тоне Башу слышалась насмешка, но пока он пытался угнаться за словами убийцы, тот уже отступил к окну, приложил руку к сердцу в традиционном мусульманском жесте и внезапно ловко вскочил на подоконник, балансируя на узкой каменной полоске. – Советую вам больше никогда не иметь подобных кредиторов. Они дорого обходятся, знаете ли. И с этими словами ассасин канул в грозовую ночь. Баш в полной растерянности подбежал к окну и сквозь завесу дождя увидел светлое пятно – Бальфир улепетывал по крышам домов, которые были в Старом Городе расположены слишком близко друг к другу. Порыв ветра швырнул в лицо ледяные капли, и кошмарное подозрение закралось в душу. Фон Ронсенберг в два прыжка долетел до дверей комнат султана, распахнул их, ворвался внутрь. Тут тоже не горели светильники, но он ощупью отыскивал знакомую дорогу. Сюзерен обнаружился в кабинете, видимо, задремал за бумагами, а свечу задул ветер. - Ваше Величество, - осторожно позвал Баш, заходя в комнату и шаря по полке в поисках трута и огнива. Султан сидел, опустив голову на грудь, и, казалось, крепко спал. Баш шагнул еще ближе, и в тот же миг ударила молния, высветив неестественную неподвижность и темное пятно на левой половине груди. Фон Ронсенберг, холодея, наклонился над столом, пытаясь нащупать пульс – тщетно, конечно. Ассасины не оставляют следов и всегда делают работу чисто. «Советую вам больше никогда не иметь подобных кредиторов». «Они дорого обходятся». Особенно, если платить больше – нечем. И незачем. Со стороны коридора послышалось какое-то оживление, но Башу было плевать. Внутри как будто все выгорело, и он только краешком сознания отметил, что принцессе Эш не идет ночная рубашка цвета траура, и что Их Высочество умеет очень громко и некрасиво визжать – так, что слышно даже через удар грома. Только когда дворцовая стража забрала у него окровавленный меч, до него дошел весь комизм ситуации. Принцесса, на коленях стоящая перед телом отца, и захлебывающаяся рыданиями, чуть не поперхнулась, когда предатель фон Ронсенберг громко расхохотался. - Уведите его, скорее, - бросила она царственным тоном, а потом лицо ее снова совсем по-ребячьи сморщилась, и она уткнулась в колени отца, обнимая их тонкими бледными руками. Молнии сверкали все реже, и гремело уже в отдалении – гроза покидала Иерусалим. *** «Падение Иерусалима было последней великой победой тамплиеров в Святой Земле, хотя злые языки и шептались, что победа эта достигнута хитростью и предательством. Принцесса Ашелия, не выдержав двойного удара – потери практически в один и тот же миг и супруга своего, лорда Раслера, и отца, Его Величества Раминаса, наложила на себя руки. С печальным сердцем провожал я юную деву в посмертный путь, ибо виделись мне в то черное время только будущие бедствия и разрушения. Баш фон Ронсенберг был казнен тут же, за предательство и цареубийство, и никто не оплакивал его, и даже имя его было приказано забыть и вычеркнуть из скрижалей истории – к такому решению пришел спешно собранный Совет из отцов города. Этот же Совет после суток почти бескровной осады сдал Иерусалим Вэйну Солидору. Тамплиеры вступали в вожделенный город победителями, но никто из них не подозревал, насколько дурно выглядела эта победа. Народ Палестины находился в замешательстве – были и такие, кто приветствовал пришествие новых хозяев. Однако большинство правоверных копили под спудом смирения дерзкое желание бросить вызов франкам. Как бы то ни было, в то время Святая Земля снова стала ареной для политических игр, и хотя основная часть войска храмовников вернулась в свои капитанства, в Иерусалиме оставался достаточный гарнизон, чтобы сдерживать любые попытки сопротивления. Однако любые тяжелые времена служат для закалки характеров, и несмотря на постыдное поражение, находились еще среди правоверных люди, готовые принять щит и меч на благо отчизны, как сделал это благородный Восслер Азелас, пытавшийся остановить предателя фон Ронсенберга. Тогда и возник у меня план, как спасти мою цветущую землю от иноземных захватчиков…» Мемуары Халима Ондора IV, губернатора Дамаска Глава XXVI: «Зловещие предзнаменования»