Не как брата

Диппер сидит на диване и смотрит в стену перед собой. Перед ним всплывает Мейбл, которая тогда сказала, сидя на стуле рядом с этой самой нелепо-полосатой стеной, что леденцы ты быстро рассасываешь и забываешь, а молочный шоколад оставляет долгое послевкусие и он никогда не надоест. Спустя много дней он догадывается, почему она тогда так странно улыбнулась. Леденцы — девчонки, с которыми она водилась раньше (честно говоря, Мейбл любила всех подряд и без разбора, обжимаясь и стреляя глазками) а молочный шоколад — он. Пайнс закидывает ноги на стоящий рядом журнальный столик — его сестра самый настоящий монстр касательно отношений. Когда-нибудь, наверное, ей взбредет в голову свести родного брата с бисексуалом, а он того и не заметит. А что? Ведь Мейбл всеми руками и ногами за свободные отношения. Но Диппер совсем нет. Иногда ему казалось, что ревновать вообще кого-либо не стоит. Что ревность — плохое чувство. Но когда его Мейбл интимно накручивает прядь своих волос на палец на публике, в нем теплится нехорошее чувство. И когда она выпивает больше нормы начинается самое интересное. Девочки, мальчики — все смешиваются воедино, и она только успевает идти за новым стаканом «Маргариты» попутно заводя тысячи новых знакомств и флиртуя с барменом. Диппер определенно тащил ее к выходу, а затем к Венди домой, ибо если она и поймет, то Форд вряд ли погладит по головке. Он вспоминает себя пятнадцатилетним — именно тогда она только начала переворачивать их жизнь с ног на голову. На свою сумасбродную голову. И их походы к стоматологу, с его этими: «Если ты не будешь вырываться и кричать, сможешь лечь сегодня со мной», на этих словах она подпрыгивала, и глаза ее сверкали миллионами ярких огоньков, а затем, старалась не дергаться и сидеть действительно смирно. Ох, как он любил за ней наблюдать. Молчать и наблюдать. Читать ее как книгу, или смотреть как фильм — без явного присутствия, но чувствовать близко-близко, узнавать все больше и больше. И когда все только начиналось, он еще хоть немного краснел. В нем была капелька морали, которая впоследствии растворилась в стакане с осознанием того, что вот она — та самая. Та самая, которая берет за руку под столом за семейным ужином, та самая, что на геометрии вместо треугольников и кубов рисует кривые сердечки и пишет в них «Диппер+Мейбл», та самая, что будет рассказывать страшилки не страшно, а смешно, освещая фонариком лицо под пледом. Мейбл была слишком непостоянна. Сегодня одно, завтра другое. Диппер же, до жути консервативен. Если он ест один и тот же попкорн уже шесть лет, то ни за что на свете не променяет его на другой, а если и его перестанут выпускать, то он будет долго привыкать к чему-то новому. Мейбл же хватится за новый попкорн с энтузиазмом и совершенно не заметит разницы. На примере попкорна, он рассматривал и ее двойственность. Если она покупала соленый попкорн — это не к добру. «Соленый, как слезы» — говорила она, клала голову ему на плечо и смотрела грустный фильм. Если Пайнс покупала карамельный попкорн — у нее прекрасное настроение. И разные вкусы попкорна чередовались чрезвычайно часто. Настолько, что ему только и оставалось, как оплачивать его каждый раз, да украдкой хватать свой, неизменный, сырный. Она любила огромные супермаркеты и катать его в тележках, попутно сбивая людей и полки со средствами для мытья посуды, хохоча на весь отдел и ставя все на место. Он знал — она видит в жизни некую игру, делая все, что заблагорассудится. Забывая, что у каждой игры — есть правила.