Разбитые зеркала

Все вокруг – слабые и сильные, добрые и злые, люди, не-люди – просто игрушки судьбы. Румпельтильцхен понял это очень, очень давно. Ему не дано было стать героем, сразившим десяток огров и почестями вернувшимся домой. Он никогда не сделался бы кучей костей, закопанной в братской солдатской могиле, и Миле не пришлось бы рассказывать Бэю, каким храбрым воином был бы его отец. Все должно было случиться так, как и случилось. Все будет так, как и будет. Реджина ступит на тропы зла. Темное Проклятие прогремит. И он – он найдет своего сына. А о том, что такое муки совести, вспоминать необязательно.

***

Как только за Шляпником захлопнулась дверь, в комнату, столкнувшись с ним в проеме, влетела новая ученица Темного, и тот поморщился. Он никак не мог запомнить, как звали эту вульгарную девицу – не то Джанет, не то Джинни... кажется, все-таки Джанет. Глупая девочка в пурпурно-фиолетовом платье, обвешанная медными браслетами и стеклянными бусами; деревенская красотка с непомерными амбициями и крупицей магического дара. Она подходила идеально – чуть более умная и чуть менее способная могла бы порушить его планы, и исполнение предсказания передвинулось бы на неопределенный срок. А оно не должно было отодвинуться, о нет. – Так что мы будем делать сегодня, наставник? – выпалила она, торопливо сделав книксен, и стрельнула глазами в сторону закрытой двери. Румпельштильцхен хохотнул – в присутствии Шляпника ее мотивация резко повышалась, и это ни для кого не было секретом. Тем лучше. – Огненные шары? Исчезновение в тумане? Или вырывание сердец? – Сначала – хотя бы – научись настраивать себя. Вспомни то, что приводит тебя в ярость. Наполни сердце ядом, – он издал визгливый смешок, – а потом выплесни яд на противника. Ну, давай же. Начинай! С ней было даже труднее, чем с Реджиной. До тьмы, сокрытой глубоко в ее душе, оказалось нелегко, очень нелегко добраться – королева была слишком мягкой, слишком желала любви, слишком боялась стать похожей на мать. Эта же, Джинни-или-Джанет, не обладала столь тонкой душой, и моральные принципы ее не мучили – но тьма ее была неглубокой, жестокость мелочной, а сердце сухим и черствым. Максимум, что могло из нее выйти – посредственная деревенская ведьма, делающая приворотные присушки и заговоры на болезни. Нет, не такая девушка приведет в действие Темное Проклятие. Не такая. К тому же, ее судьба предопределена свыше, а он, Румпельштильцхен, лишь безмолвный и покорный воле небес исполнитель. Ничья жизнь не может и не станет важнее его воссоединения с сыном – и да будет так. Картины будущего носились перед его внутренним взором, но они были смутными и неясными, как надпись, нацарапанная палкой на песке. Иногда он краем глаза видел девушку, которая вертела в руках алую розу; иногда в зеркале напротив видел самого себя, но в странной одежде и в окружении странных вещей; но чаще всего ему почему-то являлась Кора – Кора с черно-белой свечой в руках, Кора с покрытым испариной лицом, Кора, в грудь которой вонзается крюк. Кора. Кора, которая считала, что любовь – это слабость. Кора, которая считала его своей слабостью (она никогда этого не говорила, но – он знал, предвосхищал то, что она скажет). Когда он приказал Шляпнику присмотреть за Реджиной, он, конечно, в большей степени преследовал свои цели – королева должна была исполнить свое предназначение, а он просто исполнял свое. Но где-то в самой глубине своей черной, прогнившей души он видел в этой девочке свое законное перворожденное дитя, которое мельникова дочь должна была отдать ему в обмен на корону – то самое дитя, в чью душу он с рождения бы сеял семена зла. Или то самое дитя, что могло стать ему родным. Огонь в руках его новой ученицы завихрился, разбрасывая алые искры – и тут же потух, распавшись серым пеплом. Она не была Корой. Она не была Реджиной. Она была всего лишь статисткой в его грандиозном спектакле, эпизодическим персонажем, эффектно уходящим со сцены. – Старайся, девочка. Старайся.