Разбитые зеркала

Если бы кто-то спросил Джефферсона о дате его рождения, он бы ответил вот что. Девятнадцать лет назад он просто-напросто появился на свет, что в общем-то не принесло никому особенной радости – в их бедной семье уже орало шестеро голодных детских ртов, и седьмой появился весьма некстати. Джефферсон довольно смутно помнил лица матери и отца – как только он подрос настолько, чтобы удержаться на ногах и удержать в руках иглу, его отправили в подмастерья к портному. Одним нахлебником меньше. Он, несмотря на малый возраст, уже понимал, что к чему, и не очень-то возражал. Тем более что тогда Джефферсон уже понял, что умеет видеть. Все было просто – его отец, как и он сам, был седьмым сыном в семье; седьмой сын седьмого сына! Судьба сама предопределила его путь. Третья дорога – пути в сказочные страны были открыты для него, и все, что должен был сделать Джефферсон – просто сделать шаг. Судьба определила его путь. А жизнь диктовала иное. Смутные детские воспоминания показывали блеск стальной иглы и сверкание ножниц, треск разрезаемой ткани и шорох ниток. И раздраженное лицо учителя – потому что портной из Джефферсона получался никудышний. Рассеянный и мечтательный ребенок с широко распахнутыми голубыми глазищами, он напоминал скорее волшебное создание с холмов, чем обыкновенное человеческое дитя – и таковым себя Джефферсон всегда и чувствовал. Скорее всего, наставник выгнал бы нерадивого ученика, но от него внезапно обнаружилась польза: симпатичный мальчик привлекал внимание дам-клиенток, поток которых теперь только увеличивался. Так бы и текла его жизнь. Но три года назад в их мастерскую вошел господин в черном капюшоне, закрывающем лицо, и вот тогда-то Джефферсон родился по-настоящему. Джефферсон помнил этот день так четко, будто бы все произошло вчера. – Ты не портной, – сказал посетитель, уже расплачиваясь (наставник ушел, и в мастерской они были одни) и внимательно вгляделся в его лицо – желтыми совьими глазами. И почему-то захихикал. – Я слышал, как ты звал меня. – Я не звал вас, – он еще пытался возражать, – я просто... – Джефферсон смешался. Все его рассказы о бродящих по дому брауни, рыжих вредных лепреконах и лесных красавицах-пикси люди считали бреднями, а его самого – безумцем. С этим уже ничего нельзя было поделать, и он предпочитал молчать. – Ты звал меня, – незнакомец взмахнул рукой, и капюшон свалился с его головы. – Румпельштильцхен, Румпельштильцхен, Румпельштильцхен! – он передразнивал просительные интонации Джефферсона, и тот ниже склонил голову. Так все и было – он знал, что есть создание, могущее исполнить любое твое желание. Взамен на что-либо. На что угодно. Главное, подальше от игл и ножниц. – Да, – он вскинул подбородок, – я хочу, чтобы ты научил меня пользоваться моей силой. Ты же понимаешь, о чем я? Румпельштильцхен даже взвизгнул от радости и, сделав странный жест рукой, извлек откуда-то свиток, испещренный мелкими буквами. – Подпиши, – сказал он, и Джефферсон повиновался. Много, много позже он будет ненавидеть себя за это, упрекать, не находя оправданий – пусть он и был пятнадцатилетним мальчишкой, но ведь даже в таком случае нужно думать! Но тогда он лишь зачарованно смотрел, как Румпельштильцхен снимает с полки одну из шляп и бросает в нее горсть сверкающей белой пыли – размолотые волшебные бобы, пояснил он. Внутри шляпы начал зарождаться фиолетовый ураган... ...и через секунду они оказались в круглой комнате со множеством дверей, и Румпельштильцхен с усмешкой на черных губах сказал, что теперь Джефферсон – единоличный хозяин всех дорог мира. Он был очень, очень благодарен Темному.

***

Джефферсон сидел, качая обутой в кожаный сапог ногой, и скучающе наблюдал за тем, как Темный сматывает в клубок золотую пряжу. Зрелище было то еще – он то и дело цеплялся ногтями за нити, раздирая их, и тут же вновь соединял магией. В принципе, Румпельштильцхен мог не трудиться – достаточно было взмаха рукой, и работа была бы сделана. Но отчего-то все, что касалось нитей, прядения и прялок, Темный предпочитал делать обычным человеческим способом. Интересно, почему, подумал он, и тут же дорога его мыслей свернула в другую сторону. Честно говоря, туда, где и пребывала все последнее время. К Реджине. Менее похожую на королеву девушку он еще не встречал – она была скромной, тихой и до невозможности юной и хрупкой. Джефферсону казалось, что он даже испытал облегчение, когда Франкенштейн не сумел оживить этого ее Дэниела – хотя, собственно, какое ему дело? Его дело – выкрасть из ее сокровищницы нужное сердце, а дальше эти двое пусть разбираются сами. Но вот ее глаза – глаза человека, который наблюдает, как рушится мир – он забыть не мог. – Ты бы за ней присмотрел, – мысли он его, что ли, читает? Последний клубок полетел в угол, и Румпельштильцхен повернулся к нему. – Забросила она старика, а я, между прочим, скучаю, – продолжил он, размахивая руками, и Джефферсон пожал плечами. Скучающий Темный – это что-то за гранью понимания. Он усмехнулся как можно более легкомысленно и нахлобучил на голову шляпу. – Да, кстати, – Румпельштильцхен вдруг встрепенулся и ткнул в Джефферсона длинным кривым пальцем. – как у тебя дела с немагическими мирами? – Все еще никак. – Плохо. Сколько раз он ни пытался открыть двери, ведущие в безволшебные миры – ничего не получалось. Бесполезно. Видимо, это было что-то вроде механизма безопасности; иначе как бы он оттуда выбрался? – Но ты старайся, старайся, – Румпельштильцхен отечески улыбнулся. Уже уходя, он услышал вонзившийся в спину, словно нож, голос. – А за ней все-таки присмотри. Это не просьба.