Разбитые зеркала

Кора всегда желала своей дочери добра и только, исключительно добра. Ее юность прошла под знаком тяжелых мешков с мукой, от которых потом ныла спина и тянуло живот, вечно пьяного отца, который мог не просыхать неделями, и больной матери с тихим голосом и прекрасными, тонкими, не по-крестьянски белыми ладонями. Девочкой Кора часто задавалась вопросом – откуда в их лачуге взялась изящная золотая лютня, из которой лились сладкие-сладкие мелодии, стоило лишь матери прикоснуться к ней? Почему ее мать никогда не выходила вечерами на завалинку к соседкам, то и дело судачащим о том о сем? Почему отец, которого Кора помнила веселым золотоволосым великаном, называющим ее «маленькой леди» (знать бы, что такое эта леди), постепенно превратился в пропахшую сивухой человеческую развалину? «Аристокра-а-атка» – пьяно тянул он, тыча дрожащим пальцем в лицо матери, а та лишь презрительно кривила губы и усаживалась в угол, невидяще глядя в стену и то и дело кашляя. Кора хорошо помнила красные пятна на ее щеках, похожие на розы – точно такие же розы расцветали на тряпках, которые мать, откашлявшись, отнимала ото рта. Даже ее имя было под стать ей – мать Коры звали Розалиндой. Кроме нее в округе не было никого, носящего это имя – были Мэри, Джесси, Нэнси и Марты, но ни одной Розалинды, кроме матери, не было. Со временем Кора начала ловить обрывки разговоров и училась делать выводы. Мама не была обычной, и это не подлежало никакому сомнению. Мама не была обычной – а значит, необычной была и она, Кора. Красивое, длинное и певучее слово «мезальянс» крутилось в ее голове, наполняя сладостным трепетом собственной возвышенности над другими, и даже то, что возвышенность эта шла рука об руку с одиночеством, ничуть не умаляло ее прелести. Коре нравилось ощущать себя необычной, стоящей на голову выше других деревенских девчонок – она умела читать, писать, немного играла на лютне и знала язык цветов. Коре нравилось смотреть на себя в зеркало – там, в зазеркалье, она видела юную копию матери. Отец советовал ей не зарываться, но и он сам в редкие трезвые моменты говорил, что ей подобает вести себя, как леди. Хмуро говорил, почти брезгливо. Но говорил. И Кора, подобно другим юным девочкам, с радостным трепетом ждала того, кто заметит, полюбит, оценит и вытащит ее из этой дыры, в которой она оказалась по злой ошибке судьбы. О том, что вытаскивать себя отсюда ей придется самостоятельно, она узнала много, много позже. Она не могла позволить Реджине, ее нежной милой Реджине, ее принцессе и отраде, связать свою жизнь с ничтожеством и терпеть муки бедности и унижений, стирать грязные платья в ледяной реке, доить грязных коз, колоть пальцы о грубые иглы. Разве могла она, мать, допустить, чтобы ее рожденная править и блистать дочь заживо похоронила себя в глухой деревне с этим никуда не годным конюхом? О нет, нет-нет. Три поколения женщин ее рода говорили – любовь есть слабость. Ее мать, связавшая жизнь с крестьянином. Она сама, всю жизнь любившая златокожего чернокнижника Румпельштильцхена и принесшая любовь в жертву дочери. И Реджина. Реджина, которая станет королевой и займет свое истинное место. *** – Я в вашем распоряжении, госпожа, – почтительно, но без доли подобострастия сказал Джефферсон и изящно поклонился. Кора милостиво кивнула, пристально разглядывая гостя. – Это само собой, – ответила она, лениво обмахиваясь кружевным ало-черным веером; в зале было жарко. – И хотелось бы сказать, что мы давно не виделись, да ведь неправда. Как тебе Страна Чудес? Уже присягнул на верность королеве Анастасии? Она еще довольно молода, но я вижу в ней сильный потенциал... Безумный Шляпник слегка улыбнулся и развел руками. А ведь и правда красив, без выражения подумала Кора. Эти его нечеловечески голубые глаза, такие глубокие и таинственные – недаром в его родном мире Джефферсона дразнили детенышем холмов – эти глаза вполне могли свести с верной дороги ее непутевую дочь. Королеве Сердец уже донесли о том, что девушка, невероятно похожая на ее дочь, появлялась на дорогах Страны Чудес не ранее чем неделю назад – и именно в свой собственный день рождения. Реджина была не одна – ее сопровождал Джефферсон, сияющий, по словам соглядатаев, словно начищенный медный пятак; он обнимал ее за плечи, а та и не думала сопротивляться и явно была абсолютно довольна происходящим. Кора, в принципе, не имела ничего против этой интрижки, но она хорошо знала свою дочь – та снова наворотит глупостей, и умной мамы для того, чтобы их исправить, рядом уже не будет. Реджина была неисправима, а Джефферсон с его повадками бродячего кота тоже не внушал Коре доверия. Это непотребство следовало зарубить на корню. – Я видел королеву Анастасию, – проговорил он, – она сказала, что многим обязана вам, госпожа. Так и есть? – Так и есть, – подтвердила Кора. – Она моя ученица, и она очень способная. Из нее выйдет толк. Хотела бы я, чтобы моя дочь была такой, как Анастасия, но все мы игрушки в руках богов. Моя дочь не хочет быть королевой. Моя дочь якшается со слугами разных рангов и только и знает, что огорчать свою бедную мать. Кора с наслаждением проследила за тем, как меняется цвет лица Джефферсона, из фарфорово-белого становясь иссиня-бледным. К чести его, в лице он не переменился и в руки взял себя моментально. Хороший мальчик, одобрительно подумала Кора. Смелый. У ее дочери определенно медленно, но верно улучшается вкус. Возможно, лет через двадцать она станет наконец достойной своего положения. – Ваша дочь, – вскинув голову, начал он, – имеет полное право поступать так, как ей хочется... Кора мягко перебила его. – Безусловно, это так. Моя дочь – взрослая девушка и может делать все, что захочет и общаться с теми, с кем хочет. Но я довольно близко общаюсь с твоим патроном и немного в курсе того, что там у вас происходит. И я говорю тебе, Джефферсон – ты ни на шаг не приблизишься к моей дочери ближе, чем того требует твоя задача. Я не потерплю глупых мыслей и дурацких спонтанных решений. Ты безумец, но я знаю, ты не дурак. И поэтому, я надеюсь, мы с тобой друг друга поняли. Можешь развлекать ее сколько угодно, но не вздумай вбивать себе в голову мысли о том, что она будет твоей. Она не будет. А если ты не послушаешься мудрого совета женщины, которая желает тебе только добра – я перестану тебе его желать. Понятно излагаю? Он ничего не ответил. Молчал, сжав красивые, смелой линии губы. Был бы ты принцем, почти с сожалением думала Кора, хотя бы младшим, хотя бы бастардом – отдала бы дочь, сразу, не раздумывая, потому что ты достоин. Потому что так смотрят и так сжимают губы только тогда, когда любят и мучаются; потому что ты слишком гордый и потому что ты попал в ловушку. Но ты не принц. Ты всего лишь крестьянин с кучей старших братьев и дядь, обеспечивших тебе странный, не способный принести счастья дар. «Мезалья-а-а-анс...». – Я не могу противиться судьбе, – внезапно сказал Джефферсон, широко и безумно улыбнувшись. – Мы с вами, леди Кора, оба попали в водоворот. Мы уже обречены. На что – никто, кроме Темного, не скажет и не знает. И ваши угрозы не имеют власти. Мне не суждено умереть сейчас. Я не исполнил своего предназначения. И я даже не знаю, в чем оно заключается. Но я и вы – всего лишь часть этого спектакля. Мы куклы. Он сделал странное танцующее движение – свесил локти и голову, как марионетка в неумелых руках, и опустил углы рта в нарочито трагическом движении. – Да, – протянула Кора, – ты прав. Но спектакль когда-нибудь кончится, а я останусь. И ты еще пожалеешь, что паясничал, разговаривая с Королевой Сердец. Так и будет, подумала она. Это ее дочь, и она обязана ее защищать.