Разбитые зеркала

Придворные не узнавали Реджину. Всегда печальная, грустная, отстраненная и отрешенная, она теперь буквально светилась изнутри. Реджина сияла, блистала, сверкала, как светлая полуночная звезда, Реджина смеялась, Реджина летала по дворцу, словно легкокрылая птица и успевала абсолютно все. Даже Леопольд, доселе воспринимавший жену как старшую фрейлину и няньку для дочери, нет-нет да заглядывался на нее; уж очень красивой стала в последнее время королева. Никто, кроме самой Реджины, не знал секрета этого превращения. ...Впервые он поцеловал ее, когда зацвела авалонская яблоня – лучи летнего солнца играли на ее коре, и белоснежные лепестки падали на ее плечи, путались в волосах, кружевным покрывалом оседали на лифе платья. Реджина даже не поняла, как это случилось; всего лишь за мгновение до этого они говорили о чем-то, чем-то обычном и непримечательном, и – внезапно Джефферсон сгреб ее в охапку, взял и поцеловал. А она взяла и ответила. От неожиданности? Или потому, что, как и он, уже очень давно этого хотела? Реджина не считала, что она изменяет Дэниелу (мысль о том, что она изменяет Леопольду, вызвала лишь внутренний смех). Дэниел... Дэниела нужно было отпустить. Реджина знала, что ее добрый и благородный Дэниел, друг ее детства и юности, искренне радовался бы там, где он сейчас, видя, как счастлива его подруга. Она всегда будет помнить о нем и каким-то уголко сердца любить, но ведь она, она же жива! Она еще может быть счастливой, она еще может жить и любить, смеяться и танцевать, и ей как никогда этого хотелось. Любит ли она Джефферсона? Реджина не могла сказать этого со всей ответственностью. Наверно, да – а еще она была бесконечно благодарна ему за то, что он заново открыл для нее мир и за руку вывел из затхлого склепа, в котором она собралась провести остаток жизни. Если это и есть любовь, в таком случае, Реджина была влюблена до беспамятства. – Какая же я бесстыдница, – со смехом сказала она однажды, устроившись на подоконнике в эркере одного из удаленных коридоров. – Бедный мой муженек, ему палки не хватит, чтоб разогнать всех моих ухажеров. – А что, – лениво спросил Джефферсон, – у меня есть соперники? – Ну, – Реджина коварно улыбнулась, – помнишь того джинна, которого мой старый муж притащил из Аграбы? Так вот он давно по мне сохнет... Джефферсон оскалился, живо напомнив Реджине разозленного Чеширского Кота, и притянул ее к себе, стаскивая с подоконника. Ей нравилось иногда дразнить его – уж очень густо темнели его глаза при упоминании воображаемых и реальных Реджининых поклонников. Тот джинн и впрямь был, вероятно, влюблен в Реджину, но какое это имело значение? Для нее – определенно, никакого. Леопольд наверняка догадывался о том, что между ними что-то происходит, но, как подозревала Реджина, ему в целом было все равно. Главное, чтобы она чересчур не наглела; ни для кого из придворных не составлял тайны облик их брака. Король любил умершую Еву, а Реджина была лишь комфортной заменой. Она могла делать все, что ей захочется, Леопольду до этого дела почти не было. – Значит, джинн? – сказал Джефф, вскинув брови. – Но я отплачу тебе, распутная неверная женщина. У меня тоже есть девушка на стороне, и она от меня без ума. – Ах так? – Реджина притворно вознегодовала и отвернулась. – И кто же она? – Новая ученица Темного, – таинственно шепнул он. – Будущая величайшая ведьма всех времен по имени Дженевьев. И она поклялась, что я буду принадлежать ей. Реджина зацокала языком. – О, ну мне с такой соперницей не тягаться. Пожалуй что, придется мне с тобой расстаться... – Нет, – вдруг серьезно сказал Шляпник. – Ни за что. Впервые Реджина задумалась – а есть ли у них будущее? Ну хоть какое-нибудь? Не могут же они всю жизнь прятаться по эркерам и коридорам? Что им делать? – Что нам делать? – эхом повторила она собственные мысли. Джефферсон вдруг улыбнулся. Нечто странное даже для него сквозило в этой болезненно-печальной, почти трагической улыбке, такой неуместной и неподходящей сейчас; Реджина невольно вздрогнула. Он взглянул ей прямо в глаза – пронизывающим до костей взглядом. – Реджина, – сказал он тихо-тихо, – я хочу, чтобы ты всегда знала... Я действительно очень сильно тебя люблю. Наверно, еще с той минуты, когда увидел тебя в мастерской Темного. Да, точно, еще тогда. Я и думать не смел, что когда-нибудь ты позволишь к себе прикоснуться... но ты позволила, а я до сих пор в это не верю. Будто ты сейчас испаришься, и я опять останусь один и с мечтой о тебе. Не испаряйся, Реджина, прошу тебя... Эти почти неслышные, исполненные долгой, выстраданной страсти и горечи слова кружили Реджине голову, мешая вникнуть в их истинный смысл, тоненькой острой иглой вкручивающийся в мозг. Испаряться? К чему ей испаряться? Ей хорошо и тут – в теплых, крепких объятиях, засыпая, как от колыбельной, от его певучего голоса. Она закрыла глаза, прижавшись лбом к его плечу. Неужели судьба наконец смилостивилась над ней, даровав ей – снова – любовь? Неужели все позади, и ее беды, и ее слезы, и извечная дворцовая тоска, и невыносимое лицо Снежки, и ненавистный старый муж? Реджине хотелось навечно остаться здесь, с ним, слушая эти больно-искренние, так не похожие на его обычный задорно-легкомысленный тон слова. Джефферсон говорил правду, она знала это, потому что чувствовала то же самое. Да, она любила его, и это чувство ничем не напоминало ту радостную полудетскую влюбленность в Дэниела, проистекшую из дружбы и взаимного одиночества, помноженного на юношеское желание бунта. Это было как озарение, как самое простое решение загадки, как открытие, которое внезапно посетило сознание, как шумный поток, вырвавшийся из шлюза, как рана, как откровение. Она любила его. Любила. – Не говори ничего, – улыбнулась она, ладонью запечатывая его губы, – я знаю. – Да? – отозвался он, целуя Реджинину ладонь. – Не буду, миледи. Давай встретимся сегодня вечером здесь же. И решим, что делать дальше. Реджина счастливо улыбнулась. Сегодня вечером все решится. Сегодня вечером она окончательно распрощается со всеми своими несчастьями. – Как же хорошо быть живой...