Разбитые зеркала

Вопреки всеобщему мнению, Дженни вовсе не была дурой. Она более чем прекрасно понимала, что к чему; и то, что из нее никогда не выйдет могущественной волшебницы, в том числе. Этот мир, в который она вломилась по чистой случайности и еще чуть-чуть – благодаря собственному упорству, был ей чужд, а она была чужда ему. Дженни была крестьянкой и не понимала игр всех этих чародеев, лекарей и королей; на самом деле, ей нужно было лишь одно. ...Впервые она увидела Джефферсона на ярмарке, куда они с подругами пошли развлечься и поглазеть на фокусника с горностаем. Яркие желто-красные ленты палаток трепетали на ветру, необычно сильном и холодном для мая, и Дженни крепче куталась в разноцветную, только что купленную шаль. Денег у нее осталось с гулькин нос, но она все равно засунула расшитый кошелек глубоко в вырез платья – там не найдут. Конечно, нашли. Когда Джилли и Кэти разбрелись кто куда – одна прицениваться к бусам, а вторая в палатку гадалки – Дженни осталась одна и каким-то волшебным образом оказалась на почти безлюдном конце базара. Наверно, воры давно за ней следили, а, может, лезущие за ворот платья руки были предзнаменованием чего-то еще более ужасного, чем ограбление – во всяком случае, Дженни нашла в себе силы заорать. И ее, слава Небесам, услышали. Джефферсон показался ей кем-то из совершенно иного мира – таких молодых людей в их деревне попросту не существовало. Как он говорил! Этот его голос – Дженни влюбилась моментально и бесповоротно, беспощадно, бесперспективно; она считалась красавицей и имела много поклонников среди юношей своей деревни, но никто из них никогда не производил на нее даже отдаленно похожего впечатления. Теперь она знала, почему. Потому что на свете был Джефферсон. Он проводил Дженни до ее дома, по пути окончательно очаровав, и ушел, оставив ее на пороге и явно успев забыть ее лицо. Дженни прислонилась к двери и смотрела ему вслед до тех пор, пока он не скрылся среди деревьев и перестал быть виден. Это было как наваждение или приворот – Дженни не могла думать ни о чем и ни о ком, кроме странного голубоглазого незнакомца, так неожиданно ворвавшегося в ее жизнь. Хотелось бросить все – и дом, и подруг, и семью, и даже горячо любимую младшую сестренку Грейс, и пойти по миру, снова и снова разыскивая его. Что-то тупо ныло внутри при воспоминании о нем, ныло и жгло, кололо и било, не находя выхода, и эта лихорадка непременно спалила бы ей душу, если бы Дженни не решилась на крайнее средство. Слухи не врали. Румпельштильцхен действительно существовал. Более того, Дженни вытянула счастливую карту – ее взяли в ученицы. Более того, Дженни теперь могла видеть Джефферсона хоть каждый день – что далеко выходило за рамки загаданного ею желания. Что причиняло ей еще более дикую, жгучую боль – потому что Джефферсон любил другую девушку. Дженни поняла это по недомолвкам, по коротким упоминаниям имени «Реджина», по подслушанным разговорам и по сияющим глазам Джеффа. Реджина. Реджина. Реджина. Дженни сожгла бы ее, если бы только могла. Реджина. *** Когда Дженни, запыхавшись, прибежала в замок на очередной урок магии, Темного она не застала. В зале находился только Джефферсон. Он сидел за каменным резным столом, уронив растрепанную голову на сложенные руки; Дженни нерешительно приблизилась. – Джефф? – почему-то шепотом спросила она; тот не двинулся. – Джефф... Он медленно-медленно приподнял голову и взглянул на нее, и от этого тяжелого, мрачного, холодного, как могильная плита, взгляда Дженни содрогнулась. Джефферсон по-прежнему был красив – но сейчас это была красота ритуальной маски, не имеющая ничего общего с живым лицом. Как будто он уже при жизни стал мертвецом. – А, ты, – пробормотал он равнодушно и снова уткнулся носом в руки. – Уйди, Джен. – Не уйду, – неожиданно для самой себя отрезала она, вцепившись пальцами в столешницу, - никуда я отсюда не уйду! Эта надменная девица ему отказала, билась в голове мысль. Отказала, бросила, как ненужную вещь. Так она, Дженни, и знала. Такие высокомерные дряни не умеют любить, это ясно было с самого начала... Аристократка. Дженни перегнулась через стол, во всей красе демонстрируя свое знаменитое декольте; именно сейчас ей хотелось, чтобы он навсегда забыл об этой... Реджине, с которой у него все равно ничего никогда бы не вышло. Она протянула руку, дотронувшись до вечно спутанных волос Джеффа, и тот дернулся, подняв глаза. – Я говорю, уйди. – А я говорю, не уйду. Любой из тех, кто приходил к ней когда-то со сватами, ошалел бы от счастья, если бы она точно так же, как сейчас, распускала бы свои угольно-черные волосы и склонялась бы над ними, почти умоляя; любой, но не он. Но и Дженни была не промах – она знала, что красива, а какой молодой и здоровый мужчина устоит перед красотой, без сопротивления падающей в руки? Он молниеносно поднялся, разглядывая Дженни, криво улыбнулся и притянул ее к себе. – Я украл их, – с безумным тихим смешком поведал он, проводя рукой по ее спине, ловкими длинными пальцами расшнуровывая корсет, – украл, украл их у нее, Джен, я... их... у нее... украл. Взял и вытащил из ящика. Вытащил, украл... Его бормотание становилось все бессвязно-сумасшедшим, напоминающим дикий набор слов – гроб, конюх, отрежет руку, сердце, Реджина... Опять Реджина, ад ее забери, как же она осточертела! Дженни упала спиной на стол, увлекая Джефферсона за собой, и повела плечами, сбрасывая с них блузку. – Не думай о ней, – моляще прошептала она, – пожалуйста, не думай о ней. Думай обо мне, ну хотя бы сейчас, больше ни о чем никогда не попрошу... Думала ли она тогда, в тот майский вечер? Мечтала ли? Знала ли? Осколки заходящего солнца дробились о разноцветные витражи, желто-алыми снопами разбрызгивались о стены и застревали в камушках развешанных повсюду ловцов снов. Будь что будет.