Разбитые зеркала

У Реджины была не то привычка, не то традиция, не то своеобразный ритуал: каждый месяц она спускалась в фамильный склеп их семьи и подолгу бродила среди саркофагов, мысленно обращаясь к захороненному здесь же Дэниелу. Он был ее самым близким и лучшим другом, защитником и утешителем – Реджина знала его с тех самых пор, когда им было по десять лет. Пожалуй, даже если бы они и не влюбились друг в друга так внезапно, Реджина с неменьшей скорбью оплакивала бы его гибель, потому что Дэниел был не столь возлюбленным, сколько близкой, родственной, дорогой ей душой. Мать позволила ей захоронить его в склепе – единственная уступка убитой горем дочери, чтобы та окончательно не сошла с ума от потери и ужаса. И Реджина оценила – роскошный саркофаг, последнее пристанище Дэниела Коултера, занял свое место в углу зала. Реджина спустилась вниз по крутым ступенькам, высоко подняв заправленный маслом фонарь, и направилась к заветному углу. Сегодня у нее было много новостей, так много!.. Фонарь давал мало света, и Реджина могла видеть лишь то, что находилось в паре дюймов от нее – но неладное она почуяла почти сразу, споткнувшись о крупный кусок щебня и едва не упав. Пара таких же кусков, но помельче, оказалась под ее туфлями еще пару секунд спустя; Реджинино сердце забилось быстрее в дурном предчувствии. Что-то было очень сильно неправильно. Что именно было неправильно, она поняла, когда приблизилась вплотную к месту захоронения Дэниела. Приблизилась, не веря своим глазам и силясь не закричать, и лишь каким-то чудом удерживая в дрожащих пальцах фонарь. Расколотые камни валялись вокруг сдвинутой почти наполовину резной крышки саркофага, под которой, кроме белоснежного атласного покрова, не было ничего. Ничего. Могила Дэниела была осквернена. Реджина рухнула на колени и застонала, не в силах даже зарыдать. Кто, кто мог только решиться на такое страшное, непрощаемое святотатство? Кто? И зачем тревожить покой и так измученной, покалеченной души? Она не знала, не понимала, сколько времени лежит на полу в полной темноте – фонарь давно погас – и бесслезно всхлипывает, все еще пытаясь уложить в голове реальность, в которой надругались над могилой ее друга. Когда от темноты отделился сгусток и наклонился над ней, Реджина вообще не могла с точность сказать, жива ли она в принципе. – Здравствуй, дорогуша, – сказала темнота голосом Румпельштильцхена, и Реджина вяло мотнула головой. – Вижу, тебе нехорошо. Вопросы-загадки терзают, верно? – Это ты сделал? – вместо ответа прошептала Реджина. – Зачем, о небеса?.. – Нет, не я, – хохотнул Темный. – А хочешь узнать, кто? Да? Хочешь? – Хочу. Реджина оскалилась, медленно приподнимаясь. Что-то новое, доселе незнакомое ей поднималось вверх по позвоночнику, холодными черными щупальцами обнимало сердце, ласково проникало под кости черепа, грудным голосом пело, разгоняя по венам кровь. Это больше не была скорбь. Это не была печаль. Сквозь ее кожу прорастали невидимые лезвия. Темный радостно взвизгнул, и в его руках из ниоткуда возник деревянный ловец снов. – Тогда смотри. Ловец золотисто засветился, и внутри него проявилась картина, по мере продвижения которой Реджина понимала, что ее сердце сейчас остановится. Ее склеп и удары молота по крышке – две пары мужских рук, одни бледные, затянутые в серое сукно, другие в черных кожаных крагах – на миг удары прекращаются, и в поле ее зрения появляется знакомый точеный профиль. – Нет, – очень тихо сказала Реджина, – нет. Нет ведь? Нет, – она вдруг закричала, – нет! – Да, – безжалостно ответил Румпельштильцхен. – Ему много заплатили, наш доктор не жалеет денег. Понимаешь ли, у герра Виктора есть немертвый брат, которому хочется стать живым... а сильные сердца в наше время редкость. Вот он и договорился с твоим ненаглядным, чтобы сердце досталось нужному человеку. Но ему и этого мало! Для живой души нужно красивое свежее тело, не так ли? Твой Дэниел идеален, и добраться до него легче легкого. Так ведь, моя беспечная маленькая королева? Реджину трясло и колотило; она не могла, да и не хотела отвечать. – Я все никак не мог тебе сказать, что мы с Джефферсоном давным-давно подписали контракт, – продолжал Темный, – в котором ясно прописано, что всякая магия, а также ее использование, имеет свою цену. Его шляпа – это вся его магия, весь его дар, материализованный в предмет. Если ее уничтожить – Безумного Шляпника не станет. Останется лишь смазливый юнец, не пригодный ни к какой работе и считающий себя выше других. А я легко могу сжечь эту шляпу... – И ты... – заплетающимся языком промолвила Реджина. – ...попросил его присмотреть за тобой. Да-а, он прекрасно справился с заданием... у нашего Джеффа талант ладить с женщинами. Кстати, хочешь посмотреть, чем он занят сейчас? Не дожидаясь ответа, он снова зажег ловец, и на этот раз Реджина прикусила себе изнутри щеку, окаменев до основания. Казалось, все ее существо залилось горячей соленой кровью, хлынувшей изо всех сосудов разом в каком-то массивном кровотечении – еще чуть-чуть, и кровь полилась бы изо рта и носа. Черные волосы струились по обнаженным плечам какой-то незнакомой Реджине женщины, низко хохочущей в ответ на поцелуи человека, вчерашним утром признававшегося Реджине в любви. Еле шевеля губами, она пролепетала: – Зачем ты это делаешь? Поиздеваться пришел? – Нет, – неожиданно мягко ответил Румпельштильцхен, – нет. Я тебе добра желаю. Тебя обманули, использовали, унизили. Неужели ты так это оставишь? Неужели продолжишь цепляться за веру, надежду, принципы? Это жестокий мир, Реджина. Тебя будут топтать и дальше, пока ты не сольешься с грязью, и мир просто тебя переедет. Я бы и хотел тебе помочь, но ты ведь упрямая. Продолжай верить в добро и не забудь постелиться у двери. С этими словами он исчез в слабой фиолетовой вспышке, оставив Реджину одну. Она приподнялась на локтях и тихо, от души весело засмеялась. Смех становился все громче и громче до тех пор, пока не перешел в дикий вопль, а тот не превратился в хриплый вой; слез по-прежнему не было. Отсмеявшись и откричавшись, Реджина села и обвела деловитым взглядом склеп. Итак, для начала она соберет камни. Потом пойдет к себе в покои и выбросит все белые и цветные платья, потому что у нее траур. Отныне – только черный, красный и темно-синий. Траур по своей единственной любви будет длиться всю ее жизнь. А потом можно будет начать заниматься делом. Сначала – муженек. Тенью Евы Реджина больше не будет никогда. Леопольд отправится к любимой женушке, а она, Реджина, займет трон. Потом – Снежка. Маленькая тварь заплатит за свой глупый и подлый язык, и платить будет мелкими монетами. А после того, как она расквитается с основными врагами, придет очередь предателя. О, вот его она не убьет. Нет. Она втопчет его в грязь и станцует вальс на его ребрах, она заставит его ползать по траве и жрать землю, она заставит, заставит... Заставит заплатить. Реджина улыбнулась и встала, подобрав первый камень. Да здравствует королева! *** Со дня рождения Грейс прошло не более двух месяцев, а Дженни уже целыми днями пропадала в Темном замке. Джефферсон с досадой думал, что его жена совсем не интересуется малышкой – да и сам он, в общем, тоже не пылал нежностью к дочери. Она была живым напоминанием о том, что произошло год назад. Напоминанием о Реджине. Он тогда пытался прорваться к ней, что-то объяснить – но стража без объяснений причин просто вышвыривала его из дворца, и в конце концов он смирился. И что бы он ей объяснил, скажите на милость? Но попробуй-ка объяснись с собственным ноющим сердцем! С того самого дня Джефферсон перестал пользоваться шляпой. Он просто положил ее в коробку и задвинул в угол. И наконец – почему-то – почувствовал себя свободным. Грейс снова захныкала, а Джефферсон посмотрел на свои огрубевшие, лишившиеся былого шика пальцы. Грязь под ногтями, мозоли и ссадины – так всегда бывает, когда целыми днями срезаешь неподатливые упругие грибы. Их продажи едва-едва хватает на молоко для дочери и хлеб для них самих, и Дженни уже не носит десятка бус и монист на груди. Вообще же она давно перестала быть влюбленной дурочкой, а он ее еле терпит – но так многие живут. Бесцельно и пусто. Черт, да лучше бы он сдох. Дверь скрипнула, и на пороге повернувший голову Джефф увидел темно вырисовывающуюся фигуру Румпельштильцхена, держащего кого-то на руках; через секунду он понял, что эта бессильно свесившая руки женщина – Дженни. – Тебе привет от королевы, – провозгласил Темный, роняя ее на топчан. – У нее хорошая память на лица. Хорошее чудовище мы с тобой воспитали, а? Хихикнув, он вышел, аккуратно затворив за собой дверь, а Джефф, не сводя глаз с мертвой жены, зацепился взглядом за торчащую из ее кармана записку. Тонкий и острый почерк Реджины, писавшей ему десятки писем. «Ты вырвал мне сердце и измолотил его в пепел, а значит, я имею право сделать это с твоей любовницей. Р.» Эта сцена снится Джеффу уже больше семи лет, а воспоминания остаются такими же яркими. Грейс мало что знает о матери – подрастет, он ей все расскажет. Дочь его единственная отрада и отдушина. Дом на краю леса не так и плох, если в нем звучит ее смех, и в общем, им хватает. Ему теперь не нужны ни приключения, ни иные миры, ничего – только бы дочь всегда была с ним, потому что, кроме Грейс, у него никого в целом мире. Никого и ничего. И если он лишится ее, для него наступит его персональный ад.