Разбитые зеркала

Когда тебе еще нет двадцати лет, смерть кажется чем-то очень далеким и нереальным — чем-то таким, что никогда-никогда с тобой не случится. Впереди целая жизнь, полная радостей, печалей, приключений, обыденностей — только и думаешь, как же тебе все успеть, как бы тебе ничего не упустить? Жить ведь так прекрасно! Очень глупо умирать в девятнадцать лет. Реджина стояла на подоконнике из полированного мрамора, держась рукой за серебряный шпингалет. В раскаленном небе за окном лениво плавали коршуны; сквозь толстые стекла было слышно, как они клекочут. Реджина не любила птиц. Глупые легковерные создания, на которых нельзя положиться ни в чем. А небо было по-летнему голубым и ярким, и зеленые листья яблонь трепетали на ветру, и солнечные блики так красиво отражались на гладких стенах дворца! Как было бы хорошо, если бы во всем этом нашелся хоть какой-нибудь смысл… Но нет. Смысл ее жизни, белый и холодный, как снег, лежал в земле — и как же вы прикажете жить без смысла? Реджина однажды смирилась с тем, что Дэниела больше не вернуть, или, во всяком случае, ей так казалось — и почти что начала жить. Но потерять его во второй раз? Реджина почти слышала, как оглушительно звенит разбившаяся надежда — в момент, когда доктор говорил какие-то скорбные слова. Можно пережить потерю однажды. Второй раз — нет. У нее кончились силы. Ей ничего не надо. Реджина потянула шпингалет. Какое красивое небо… Реджина раскрыла створку окна. Как пахнет яблоками, и жимолостью, и небом после грозы! Реджина сделала шаг. И остановилась. До чего же… — Там, внизу, очень острые камни, — насмешливо сказал кто-то за ее спиной, и Реджина покачнулась, бессознательно схватившись за раму. — Ну и вообще высоко. — Да как ты смеешь… — медленно начала она, оборачиваясь, —…обращаться к королеве?.. Знакомец Румпельштильцхена, тот самый не совсем нормальный тип по имени Джефферсон, стоял, небрежно прислонившись к косяку, и поигрывал золотой цепочкой от карманных часов. Грозные слова королевы, судя по всему, не произвели на него ровно никакого впечатления — у этого сумасшедшего была своя собственная социальная система, и на правила общения обычных людей ему было плевать. — Извини, что помешал, — протянул он, зевнул и снова зачем-то посмотрел на часы, — но у тебя вроде как урок, а у меня вроде как дело к Темному. Я надеялся застать его здесь. Все так же держась за раму, Реджина развернулась окончательно. В ее душе кипел гнев, и, почему-то — она сама не желала себе в этом признаваться — нечто вроде облегчения. Еще можно подумать. — Пошел вон отсюда, — прошипела она, — не будет никакого урока, и вообще больше ничего не будет, ясно? Я не хочу больше иметь с ним дела. И не буду. Джефферсон пожал плечами, всем своим видом показывая невиданное равнодушие и к ее словам, и к ее решениям, и вообще ко всему окружающему его в данный момент миру. — Ты превратишься в кровавую мешанину, — он поморщился и помотал головой, — в кучу треснувших костей. Если тебе так уж хочется умереть, советую яд, — тут он скривился еще сильнее и даже помахал у лица рукой, — хотя… нет, тоже не то. Если повесишься, станешь синей и опухшей, если утопишься — то же самое, да еще и раки приползут… слушай, — Джефферсон вдруг оживился, — а может, тебе вообще не умирать? По мере того, как он вел свой монолог, Реджина чувствовала, что ее челюсть отвисает все ниже и ниже и наверняка теперь где-нибудь потеряется. Этот прощелыга в кошмарной шляпе самым наглым образом над ней издевался. Или же был совершенно серьезен — что, в принципе, куда более вероятно. — Исключено, — наконец отмерла она, но раму не отпустила. Джефферсон закатил глаза. — Да мне все равно. К тому же, ты не прыгнешь. — Это еще почему? — Реджина уперла свободную руку в бок. Тот скорчил презабавную гримасу, в которой отражались в равной степени пренебрежение и снисходительность. — Потому что ты уже… — он откинул крышку часов, — ровно семь минут разговариваешь со мной. А до этого одиннадцать минут смотрела на небо. Реджина застыла. Она вдруг поняла, что за ее спиной — пустота глубиной в несколько тысяч футов, а полированный мрамор под ногами слишком скользкий. Один неверный шаг, и… \И от нее останется лишь куча переломанных костей. И, черт возьми, как же сладко пахнет яблоками! — Дай мне руку, — севшим голосом сказала она, и Джефферсон немедленно повиновался. Ладонь у него была теплая и крепкая — королева вцепилась в нее, как в последнюю надежду. Когда Реджина спрыгнула на пол, сердце ее запоздало заколотилось так, как будто хотело вырваться из груди. Как ей могло прийти в голову такое? Она. Едва. Не погибла. — Я ненормальная, — Реджина прошептала эти слова так тихо, что и сама еле услышала их. Джефферсон молчал. И тогда, чтобы отделаться от чувства кошмарного стыда, неловкости и собственной глупости, Реджина заговорила сама. О Дэниеле. О Снежке. И о матери. Зачем-то. Зачем? Джефферсон молчал. И слушал. Слова будто взрывались у нее на губах, ничем не сдерживаемые, и Реджине было все равно, что он про нее подумает. Она и так выставила себя полнейшей дурой, дальше просто некуда идти. Может быть, ей станет хотя бы немного легче? Джефферсон слушал. — Ты ненормальная, — заключил он, когда Реджина замолчала. Обиды она не почувствовала, как ни странно — скорее какое-то веселое согласие. Она вдруг поймала себя на мысли, что ее впервые в жизни кто-то по-настоящему выслушал. Строгая мать, взбалмошная Снежка, даже Дэниел — никто из них особенно не интересовался ее мыслями. Разве не смешно, что она впервые открылась сумасшедшему уроженцу Страны Чудес, которого и видела-то третий раз в жизни? — Мне бы не хотелось встретиться с твоей матерью, — он поежился, — по-моему, у нее тоже не все дома. - Не встретишься, - убежденно сказала Реджина. Тогда она действительно в это верила.