E.C.H.O.

Омела. Запах от нее исходит едва ли не на сотни миль: терпкий, свежий, чем-то напоминающий хвою. И у Джека этот запах абсолютно ни с чем не ассоциируется, в отличии от прочих гиперионских работников, которые развесили эти маленькие зеленые кустики по всем углам корпусов, лишь бы как-то рационально (наивно-рационально) обосновать свое желание зажать другого в углу и поцеловаться. Фу, какая гадость. Разве для этого нужна гребанная веточка омелы? Почему бы просто не схватить человека за шкирку, не ударить щекой об угол стола, а затем, обхватив пальцами кровоточащий подбородок, не притянуть его к себе?.. Поцелуй выйдет горьким, обжигающим, и с медово-железистым послевкусием. Джек обожает такие поцелуи, а вот омелу… - Да ну нахрен, - хмыкнул он, раздраженно кривясь и срывая рукой висящую над собственным рабочим столом распушенную веточку, которую кто-то умудрился подцепить к его настольной лампе в отсутствие босса. Если он найдет этого «любителя волшебства», то данная веточка будет торчать у него совсем из другого места. Нет, не просто из задницы. Джек найдет для нее место по-оригинальнее. Он-то может. А сейчас Джек комкает пальцами жесткие листья и кидает их в мусорное ведро с автоматической утилизацией, с упоением наблюдая, как пронзительный хруст дерева сопровождается изумрудными огоньками и тем же мерзким хвойным запахом. Дело сделано. Никакой омелы. Никаких поцелуев. - Рождество – праздник для монашек и сирот, а я ни к тем, ни к другим не отношусь, - пробормотал Джек себе под нос и, нажав кнопку микрофона, закричал в него так громко, что яростный голос разразился по всему Гелиосу, напугав даже уборщика, прикорнувшего в каморке для швабр: - Рождество для неудачников, детки. Если я застану кого-либо из вас рядом с елью или с гребанной омелой, значит вы – неудачники, а неудачникам нечего делать в «Гиперионе». И да…Всех с праздником, говнюки.

***

И вот снова омела. Джек сощурил глаза и, уставившись на пару щетинистых веточек под потолком, перевязанных алой шелковой лентой, медленно потянулся к ней рукой. - Какого?.. - Не трогай! Джек должен был предугадать, что в это Рождество все будет иначе. Предзнаменовали это как минимум те красные свитера, которые стали подозрительно часто мелькать в его гардеробном шкафу, обрывки пестрой, усыпанной блестками обертки по полу и суета Руби, порхающей по всему Гелиосу с остервенением бешеного скага, преследующего целый выводок пушистых котят. Вскинув брови, Джек неохотно одернул руку и, судорожно втянув в себя воздух, чтобы побороть нарастающий в груди клокочущий жар, пристально посмотрел на Руби. Ее лицо осталось невозмутимым. Она прошла до стола и, подступившись к нему вплотную, так, что их разделяла лишь почти касающуюся лба Джека веточка омелы, широко улыбнулась, а затем… - Ты что творишь?! Руби прикрыла глаза, тянясь куда-то вверх и вперед, и Джек отпрянул от нее, как от самого страшного в мире бедствия. Девушка открыла глаза обратно и, озадаченно хмыкнув, недоверчиво взглянула на Джека. - Ты что, никогда не целовался под омелой? Вопрос прозвучал дико. Целовался ли Джек когда-нибудь под омелой? Конечно же, нет. Он разве что трахался под омелой…А, нет, погодите-ка, то тоже была не омела. Это был чей-то улей. Джеку и впрямь кажется, что лучше трахаться под смертоносным улем, чем под этой идиотской омелой, поэтому он безразлично отвечает: - Никогда. Сведенные на переносице брови Руби говорили ему о многом. Пожалуй, даже о большем, чем следовало бы. Главный посыл этого жеста заключался в двух словах: «Ты серьезно?». И Джек не знал, что в свою очередь на это ответить: злобно клацнуть зубами, показывая свое пренебрежение к происходящему, или просто нахмуриться и фыркнуть?.. Пока он раздумывал над этим, прошло много времени, поэтому он просто изрек с утомленным вздохом: - Я ненавижу омелу, Руби. Сними ее и выкинь, пока я не сделал это сам. - Ну уж нет! Она схватила злосчастные лепестки и практически в один прыжок преодолела разделяющее их с Джеком расстояние. Прежде, чем он успел отшатнуться, она потянулась к нему – и вот бархатные губы уже поверхностно скользят по уголкам его рта. У Джека всегда подгибались колени от женской ласки, и Руби помнила об этом, надеясь воспользоваться его мнимой слабостью…Но не вышло. Запах омелы слишком настойчив, а принципы Джека непробиваемы. - Ты что, оглохла?! Мне сто раз надо повторить, чтобы вбить это в твою пустую башку? Это было грубо. Джек вздрогнул и понял это сам, а оттого просто сжал губы, когда Руби отшатнулась назад, словно ошпаренная кипятком. Впрочем, на кипяток эти слова и походят. Джек всегда говорит то, что думает. Он всегда гордился этой своей своеобразной чертой. Но, кажется, не сегодня. Он посмотрел в глаза Руби и понял, что близок к тому, чтобы сломать в ней что-то очень важное, хрупкое и неуловимое. Это осознание напугало его, но упрямство, подсознательный садизм и гнев заставили сказать еще раз: - Не тупи, Руби. Сними украшения и омелу. Ну! И Руби сняла. Впервые безропотно и молча. Потянулась другой рукой за соседними украшениями в виде снежинок и звезд, стащила их тоже. За несколько минут кабинет Джека утратил весь праздник, вернув прежний вид – опустевший, безрадостный и тусклый. Таким, каким он привык его видеть. Руби ничего не произносила, в то время как Джек, не мигая, пристально следил за ней с непроницаемым выражением лица, смакуя в голове одну и ту же горькую мысль: «Я должен был выразиться иначе». И поступить он тоже должен был иначе. Одна гребанная омела, из-за которой столько проблем! «Исправь это!». - Ты что, обиделась на меня из-за какого-то кустика зелени, похожего на розмарин? Руби прижала к груди украшения, в центре которых виднелась знакомая алая ленточка, и с явной неохотой взглянула на Джека. - Нет. Взгляд сухой, голос и мимика тоже. Как из папиросной бумаги – шершавой, бледной, грубой. Руби больше не сияла, и Джек понял, что это извечное сияние в ней ему и нравилось больше всего. Оно…согревало. И умиляло. Возвращало в детство, когда помимо рубцов от бабушкиной электро-пилы в жизни Джека была еще и вера в волшебство. Руби еще не выросла. Джек осознал это слишком поздно. - Сегодня корпоратив, ты помнишь? Я на них не хожу, но… - Ясно. «Но могу пойти с тобой», не успел договорить он. Челюсть свело от раздражения. Никто не смеет перебивать Красавчика Джека, даже Руби, - тем более Руби! – но она перебила. И Джек снисходительно простил ей это. Он простил даже то, как она в следующую секунду развернулась и вышла прочь из кабинета, судорожно сжимая пальцами охапку украшений. Какая наглость! Разве Джек заслужил такое отношение к себе?.. Пф-ф, конечно нет! Разве омела стоит того, чтобы так на него взъесться? Джек опустился в широкое желтое кресло и задумчиво зажевал нижнюю губу, открывая рабочий дисплей, пока до него не дошло, что он сидит не на мягкой перине, а на чем-то жестком, угловатом и маленьком... Когда Джек приподнялся и дотянулся рукой до спинки, вытягивая из-под себя рождественский подарок от Руби, его привычный мир самолюбования и самоуверенности рухнул. Снова. Он бы заживо свежевал тех, кто придумал праздновать Рождество.

***

Омела. На этот раз Джек сжимает ее в собственной руке. Листья колют ладонь, запах печет переносицу, и Джек буквально бегом несется через весь зал к стойке с алкоголем, чтобы залить в себя бокал виски, боясь ненароком передумать. Все конечности так и чешутся избавиться от этого растения так же, как он избавлялся от подобных вещей раньше. Пестрая алая лента, тонкие веточки с вкраплениями белых цветков… Джек морщится и допивает свой бокал. Так, все. Теперь самое главное. - Тебе правда так это важно? Руби вздрагивает от звука его голоса, раздавшегося за спиной, и медленно оборачивается. Прежде, чем она успевает натянуть на лицо фирменную гиперионскую маску, сотканную из напускного равнодушия и надменности, он замечает, как дрожат ее губы, а глаза краснеют, словно от сезонной аллергии. «Если ты заставил ее плакать в само Рождество, это будет настоящим рекордом, Джек!», радостно стучит в голове, но он тут же одергивается. «Нет,нет,нет…Это же Руби, твою мать! Ничего хорошего в этом нет!». - О чем ты? – наконец отвечает Руби, и Джек придвигается ближе. Скоро запах омелы, окутавший его с головы до ног, охватывает и ее. Лицо Руби вытягивается от удивления. – Что ты задумал?.. - Идем! Джек ухватывает ее за запястье быстрее, чем Руби успевает среагировать и воспротивиться, вспомнив утреннюю досаду. В зале слишком много ярко одетых гостей, чтобы кто-то заметил присутствие Красавчика Джека среди пестрого маскарада. Да и кто бы вообще поверит, что он спустился на рождественский корпоратив, не предпочтя ему по обычаю кровожадные убийства с борделем где-нибудь на окраине Пандоры?.. Комнатка узкая, и света в ней мало. Джек затаскивает Руби в первую попавшуюся дверь и не ошибается: здесь достаточно места для двоих. И безлюдно. Никто точно не додумается зайти в затхлую дыру, заставленную картонных коробками, в такой-то вечер. - Ну что, поиграем в Санту и рождественскую эльфийку?.. - Чего? Джек усаживает Руби прямиком на металлический стеллаж. В таком положении она почти сравнивается с ним в росте, и ему надо лишь чуть-чуть наклониться, чтобы дотянуться губами до острых изгибов шеи. Но об этом чуть позже... - Значит, хочешь целоваться под омелой?.. – горячо шепчет Джек ей в губы, прижимаясь к ее лбу своим и упиваясь тем, как утяжеляется не то от страха и смятения, не то от возбуждение дыхание Руби. – Я кое-что приготовил для тебя, котенок. У Руби пересохло во рту, и Джек узнает об этом по тому, как судорожно она сглатывает, до последнего пытаясь разыграть незаинтересованный и раздраженный вид. Но весь театр заканчивается, когда он накрывает свободной ладонью ее бедро, обнаженное задравшимся подолом юбки, а второй рукой достает из кармана чуть скомканную омелу. - Джек, - удивленно выдыхает Руби, моргая. – Ты что, пьян? - Ничуть. Ложь. Он уже и не помнит, сколько виски выжрал, чтобы заставить себя пойти на поводу у Руби, достать из мусорки еще одну омелу и спуститься на этот жалкий дешевый корпоратив. Но это…Это того стоит. И, судя по возродившимся в глазах Руби искрам, вот-вот окупится с лихвой. - Джек, я… - Тихо, Ру, а то спугнешь все волшебство. Он старается больше не употреблять грязных и ругательных слов по отношению к ней, решив приберечь их на завтра. На любой другой день. Только не на Рождество. Ей важен этот праздник?..Но Джеку на него плевать. Ладно, он найдет компромисс. Джек ведь гений, а как иначе? Он поднимает руку с зажатой омелой, и Руби закрывает глаза. Она еще не поняла до конца мотив его действий, его сценарий, его план… И не понимает до того самого момента, пока Джек вдруг не отстраняется от ее губ, наклоняя голову ниже. Колкая омела скользит вдоль голого плеча и там, где она касается, следом идут сухие, как раскаленный песок, и мягкие губы Джека. Он доходит омелой до груди и, когда Руби перестает бороться, опуская прежде выставленные вперед руки, и ненавязчиво подается вперед, он прижимается ртом к аккуратной ложбинке и едва ощутимо кусает. Из ее рта вырывается слабый стон, из его – облегченный вздох. Он действительно нашел компромисс. И кто бы подумал, что поиск компромисса бывает таким завораживающим?.. Джек больше не думает о собственном ханжестве, а Руби о былой обиде. Омела гладит порозовевшую кожу, а после колкое ощущение смывают пылкие, чувственные поцелуи. Джек водит омелой даже по ее коленям – и сгибается, целуя их, а затем поднимаясь вдоль бедер следом за перевязанными алой лентой ветвями. Вместе с его свободной ладонью они доходят до начала нижнего белья, и там губы Джека останавливаются, а пальцы ловко стаскивают ажурную резинку вниз. Руби поддается, послушно разводя прежде сжатые вместе ноги. Он нежен с ней, и в этом прослеживается некое искупление. Если Джек будет таким каждый раз после того, как в порыве эмоций нагрубит ей, то Руби и не возражает. Достойная компенсация. Джек не спешит расстегивать собственные брюки. Вместо этого он ведет омелу выше и снова возвращается к худым плечам. Сначала спадает правая лямочка платья, затем – левая. Джек покрывает поцелуями бледную россыпь веснушек и идет дальше, стаскивая уже само платье и все то, что находится под ним, включая бюстгальтер. В кладовке по-рождественски морозный воздух, и Джек тут же прижимается к телу Руби, отодвинув омелу. Дышит она уже с трудом и лишь откидывает назад голову, покорно подставляя омеле и пылающему рту Джека ключицу. Больше не холодно. И не обидно. Джек выполнил все ее требования до единой – и вот оно перемирие. Омела оказывается над головой – так, как должно было быть изначально, не подключись к праздничному процессу извращенная фантазия Джека, - и его губы обжигают уже губы ее. Целуют щеки, веки, подбородок, а затем впиваются так, что становится едва ли не больно. Он жалит. Клеймит. И омела выпадает из ослабевших пальцев, которые тут же рефлекторно смещаются на ее талию. Стащить одежду с самого Джека занимает несколько секунд. Порвать рубашку, задрать к верху свитер, оголяя живот и грудь до широких плеч, расстегнуть ремень брюк и приспустить их…Достаточно. Запах омелы словно въелся в кожу – а еще корица, кардамон и виски. «Все-таки напился». Руби целует его всюду, как целовал ее он, и Джек усмехается ей в висок, стихийно прижимая к себе по мере поступательных движений: «Компромисс». Когда тело остывает, а мышцы перестает сводить блаженная судорога, Джек находит взглядом лежащую в их ногах стоптанную омелу и незаметно поднимает ее, возвращая в карман, пока Руби поправляет платье, силясь справиться с проходящей дрожью. Джек обнимает ее одной рукой, помогая привести в порядок растрепанную прическу, а вторую оставляет внизу, сминая жесткие листья. После такого омела еще точно ему пригодится. «Ох, сколько же раз мы отметим Рождество на этой неделе…».