E.C.H.O.

На его собственных губах привкус крови. Он целует губы ее – бледные, окропленные громоздкими алыми бусинами, - а затем поднимается до лиловых век, спускается до уголков рта, где прежде при каждой улыбке красовались смешные ямочки, до нежной шеи, кожа на которой огрубела в некоторых местах от его постоянных неаккуратных укусов… Затем он берет в руки шелковый платок и осторожно стирает все, в чем был виноват. Все, кроме его слов, которые за все сорок лет так и не научился контролировать, и поступков, которых уже не исправить. Он берет в руки пуховое одеяло и укутывает ее, пытаясь придать ее телу неестественное тепло. На день он выпадает из реальности, избивая докторов и медсестер за их лень, некомпетентность или напускное безразличие, на котором его так «паранойит». Он гладит ее волосы, расчесывает их пальцами, слипшиеся в вязкой плазме, и снова целует. До того самого вкуса крови, застревающего на онемевшем от ужаса языке. - Я принес суп. Руби лежит, не реагируя. Впервые Джека это не бесит и не пугает. - Если честно, то его готовил не я. То есть, я попробовал сначала приготовить сам, но по вкусу получилось нечто похожее на мочу скага, поэтому я позвал повара. Так что…Теперь у тебя шведский стол, котенок. Но советую начать с супа. Он божественен! Джек тяжело вздыхает, когда Руби даже не оборачивается на тяжесть его веса, промявшую постель в том месте, куда он опустился, сев рядом. Неподвижная, замерзшая, бледная. - Руби… - Отвали. Джек испытывает чувство, граничащее одновременно с истомой и облегчением. Это первый раз, когда она заговорила спустя неделю. Сначала Джек боялся, что она вообще больше не сможет говорить из-за травмы, но все обошлось. Не зря он кричал и избивал врачей. Джек придвигается ближе и едва ощутимо прижимает пальцы к ее перебинтованной голове. Руби едва заметно отворачивается, отодвигаясь, и впервые упрямство Джека дает сбой: он не пытается снова к ней притронуться. И послушно убирает руку. - Все заживет, Руби, - утешает он, но вовсе не это ее тревожит – Джек знает. То, что должно, зажить точно не сможет – его эгоизм, безумие и жестокость. Джек – общепризнанный герой (по демократической статистике 113 % голосов из 100 возможных), но впервые он сомневается в этом. В том, что он сделал, нет ничего героического. В этом даже есть что-то злодейское. Но Джек ведь не злодей, так?.. - Руби… «Прости». «Извини». «Я не прав». «Я моральный урод». «Я чуть тебя не убил». «Твою мать, Руби!». Все это пульсирует в висках. Джек ловит себя на мысли, что она безумно красива сейчас. Она слабая и беспомощная. Джек ловит себя на похожей мысли опять: вот, от чего он теряет рассудок. От ощущения собственной силы и мощи, которую необходимо направить на то, чтобы позволить ей выжить. Он защищает. И защищал…пока едва не сломал собственноручно. Пальцы Джека до боли впиваются в собственную ладонь. - Я не уйду. Кажется, Руби на это плевать, и от едкой спеси, томящийся на уровне солнечного сплетения, Джек больше не может дышать – это и злость, и отчаяние, и непоколебимая нежность напополам с желанием ударить повторно. Садизм борется с мазохизмом, которого прежде в нем никогда не было. Но как еще объяснить желание Джека остаться с ней и позволять добить свою совесть одним ее измученным видом?.. - Ты не должна была убегать. Руби знает это. Она едва заметно поправляет одеяло и на удивление шумно выдыхает, хотя прежде дышала беззвучно. Разум Джека на мгновение туманится – и спустя секунду он вдруг обнаруживает себя, нависающим над Руби. Он хочет поцеловать ее. Он хочет ее коснуться. Он хочет обнять… И как следует приложить ее затылком об стену еще раз. За все, что она делает. За все, что он чувствует в этот момент по ее вине. «Я ненавижу тебя, Руби!». - Я никуда не уйду, - повторяет он совсем тихо. От нее даже пахнет кровью, а еще больничными бинтами, лекарствами и слезами. Наверно, она плакала, пока он отходил готовить обед. А, может, Джек делает себе слишком много чести, и это не слезы, а пролитый на простыню физ раствор… Впрочем, без разницы. Руби пахнет горем и отвращением к Джеку. Он чувствует ее злость практически на молекулярном уровне. - Пожалуйста, - говорит Джек, неотрывно глядя в светлые глаза, пусть и скрытые плотно сомкнутыми от усталости веками. – Съешь суп. Тебе станет лучше. - Мне станет лучше, если ты сдохнешь. В Руби всегда бесстрашия было не больше, чем в новорожденном кролике, однако предательство и гнев даже в окоченевшем зверьке пробуждают львиную долю отваги. Похвально. Джек почти гордится ей. А затем ухмыляется, и эта усмешка выходит нервной, если не истерической. Он наклоняется совсем близко к Руби и, обжигая дыханием ухо, на котором держится один из слоев бинта, горячо шепчет. Шепчет совсем не то, что было у него на уме, и уж точно не то, что было на сердце: - А на что ты рассчитывала, наспех хватая рюкзак под покровом ночи в направлении корабля, а, Ру?.. Если я король Пандоры, то кто же ты? Хочешь быть королевой? Королевы не сбегают. Хочешь быть шлюхой короля?.. Шлюх убивают при попытке к побегу. Так кто же в таком случае ты?.. - Я Руби, Джек. И я просто хочу домой. Джек задерживает дыхание и поднимает голову. Глаза Руби больше не закрыты – она смотрит на него, и Джек больше не узнает в зелени глаз изумрудной нежности и уступчивости. Он ничего не узнает. Но все равно проводит указательным пальцем по ее лицу, обрисовывая черты губ, припухших от нескончаемых ударов о стойку регистрации и от тех поцелуев, которыми он осыпал ее, еще совсем бессознательную. Затем Джек отстраняется. - Ты уже дома. Добро пожаловать. Руби не успела бы возразить, даже если бы попыталась, потому что в следующую секунду Джек вскакивает с постели и, поставив на тумбу уже почти остывшую тарелку с трижды проклятым им супом, выходит за дверь. За дверь новой спальни Руби, оборудованной капельницей и передвижным подносом с едой, которая на деле не имеет ничего общего с тем домом, о котором она так мечтала.