Любовь без поцелуев

Давным-давно, в далёком детстве, когда мы со Спиритом забирались под одно одеяло или в один шкаф «побояться» (Спирит обожал выдумывать всякие ужасы и доводить нас обоих чуть ли не до галлюцинаций), а не для секса, я прочитал книгу «В стране вечных каникул». Книга была интересная, хоть и с моралью, как и большинство книг того времени. Про мальчика, который пожелал, чтобы новогодние каникулы были каждый день. Ясное дело, ему это в конце концов надоело. Сейчас я почему-то вспомнил её. Тот момент, когда главный герой захотел привести в страну вечных каникул своих приятелей. Какие-то неприятные ассоциации. Я постарался выбросить их из головы, когда садился в машину, и не позволил Спириту, чей лик вполне успешно заживал, испортить мне настроение. Я ждал… Даже не знаю, чего. Но в какой-то момент, когда мы остановились на заправке, я решил купить себе бутылочку воды и вдруг как-то ясно увидел – пришла весна. Что-то изменилось кардинально и зима, недовольно ворча и заворачиваясь в меха, отправилась к себе, на северный полюс. И теперь пусть и будут и похолодания, и снег – всё равно весна. За городом это как-то явней. И пусть вся эта фигня, в которой я последние пару месяцев варился, тоже закончится. Сегодня утром я проснулся до сигнала будильника. Здорово – валяться и не думать, что ты опаздываешь, а просто лежать в полумраке и представлять, что ты рыба в аквариуме. Я лежал и вспоминал всё, что у меня было до Стаса. Некоторые вещи даже вспоминать не хотелось сейчас, вроде моего дня святого Валентина. Сколько было таких раз? Алкоголь без меры, чужие незнакомые тела, короткий оргазм и желание поскорей помыться. Зачем? Затем, что… Ну, это же круто. Секс. Вот именно. Ты хочешь секса – ты получаешь его. Без проблем. Плевать, что думают другие, и уж тем более плевать, что скажет отец. Зачем себя ограничивать, когда ты молод? Именно это и нужно человеку, тем более парню. Ещё одна зарубка на спинке кровати и всё. Отношения – это самообман. От какого-то доморощенного психолога, эдакого гуру по отношениям вроде недоброй памяти моего историка-антисемита, я слышал пафосное утверждение, что, мол, вот запахи мы чувствуем носом, видим глазами, слушаем ушами, ощущаем текстуру мира рецепторами кожи, а любовь? Чем мы можем почувствовать любовь? Сердце – просто мышца из жёстких волокон, поршень, качающий кровь. Ничем человек не чувствует любовь. Мне тогда эта мысль показалась удивительно правильной и крутой на грани анархизма. Сексуальное влечение, гормоны и всё. Мы тогда со Спиритом немного поспорили на эту тему, у меня, конечно, Спирита переспорить не вышло, но с этой идеей я долго носился, как в футболке с матерной надписью. Как дурак с писаной торбой. А потом я встретил Стаса. И сейчас рассуждения того умника кажутся мне столь же важными и серьёзными, как соображение первоклассника, что, оказывается, можно вырасти, даже не кушая манную кашу. Когда мы подъезжали, меня охватило странное чувство – сколько раз я видел эти стены, этот бетонный забор с петлями колючей проволоки, на которой трепетали обрывки кассетных лент, в страшном сне? Сколько раз говорил себе, что больше никогда, никогда, никогда этого не увижу? Но вот оно, это нелепое трёхэтажное здание, «где я страдал, где я любил, где сердце я похоронил». Нет, не похоронил, скорее наоборот. Какое странное чувство – вновь увидеть всё это. Вон там карниз, с которого мы спрыгивали, там гараж с интернатовским автобусом, ещё какие-то сарайчики – я так и не узнал, для чего они. Вон там железная «радуга», а там были клумбы, а там, за углом, вся стена утыкана чёрными точками – после курения сигарету надо было тушить об стену, понятия не имею, почему. Помню, как уезжал отсюда и в голове билась только одна мысль – домой, домой, в привычный уют. Какой я, нахер, герой романа? У меня даже сейчас от мысли, что нужно туда заходить, ноги подка… И тут я увидел Стаса и вообще забыл, о чём думал. Он бежал ко мне, а я даже дышать не мог, так мне его не хватало, и вылез из машины, только чтобы на миг раньше успеть к нему! – В машину! У меня крыша поехала, я готов был вот сейчас, вот в эту самую минуту рассказать ему всё – про свою никчёмную жизнь, про свою любовь и спросить, что же мне делать, ведь он всегда знает, что делать дальше. Мы целовались в машине и мне казалось, что весь мир исчез и теперь всё будет точно и правильно. В себя меня привёл Спирит, явно чувствующий себя чужим на празднике жизни. Стасу надо было что-то взять, я не хотел отпускать его, такого сильного и тёплого, казалось, если он уйдёт, я замёрзну навсегда. – Интересно, что твой отец скажет? – Спирит машинально потёр ссадину на подбородке. Как он с разбитым лицом бреется? Впрочем, не удивлюсь, если он использует крем для депиляции, андрогинность – это святое. – Да знаю я! Какое же странное чувство – вот это всё видеть так… Как будто нашёл ящик со старыми сломанными игрушками. И смешно, что когда-то этот хлам для тебя представлял какую-то ценность, и рука не дрогнет выбросить, и что-то есть на самом донышке души, какая-то тень… – Как будто раньше не слышал всего этого… Из машины я себя практически вытолкал. Была у меня пара кошмаров на эту тему, бред, конечно, бессмысленный и беспощадный, но как же сложно иногда принять свои страхи. Отсюда это мрачное здание и правда выглядит нелепо и безопасно, и ни за что не подумаешь, что за этим фасадом с фальшивыми колоннами в стиле «сталинский ампир» таятся самые уродливые проявления человеческих качеств. Спирит что-то пробормотал, я толком не понял, разобрал только «результат может быть неожиданным» и выкинул всё это из головы, потому что снова увидел Стаса. И какое-то странное чувство, что-то вроде безумного облегчения, накатило на меня. Я даже не знал, что всё это время был в таком напряжении. Мы сидели в машине, я принимал участие в разговоре, толком не думая, разве что напрягаясь, когда Спирит разгонялся до чёрт знает какой скорости, тоже мне, Шумахер недоделанный! И чуть не подскочил, когда Спирит сказал «любви» – опять это, как будто тебя выталкивают на освещенную сцену, над которой огромные неоновые знаки указывают на меня и словами из лампочек написано «Он влюблён». Что хорошегов том, вот так говорить это вслух. Чёртов Спирит! Когда Стас на улице не захотел взять меня за руку, хотя мы только что целовались в машине, мне как-то стало… не то, что обидно, нет, Стас тут ни при чём. Это был наш молчаливый уговор ещё из интерната. И Стас собирался его соблюдать и сейчас. Но это за дверью. А там, в квартире, нам было плевать. Плевать на всё, на всех, на весь мир. Откуда-то взялось чувство, что Стас здесь – и всё будет хорошо. Это чувство рождалось где-то на вдохе, делая всё тело лёгким, как во сне, но не страшном, а радостном, том, когда ты подпрыгиваешь и паришь в воздухе. Я не парил, я висел на Стасе и это было лучше всего, что могло происходить. В ту секунду, когда он смотрел мне в лицо, а я обхватил его ногами, мне показалось, что он сделает мне больно. Он мог бы сделать мне больно, я даже был готов к этому… Но боли не было. Стас смотрел мне в лицо своими странными светло-серыми глазами, и было небольно, было правильно… Я уже ни о чём думать не мог и не хотел. Потом я лежал и смотрел на него, когда он бродил по моей комнате. Почему-то я был уверен, что Стас в моей комнате будет выглядеть, как первобытный человек или эдакий Конан-варвар. Ничего подобного. Я, оказывается, забыл или проморгал там, в интернате, – у Стаса было очень красивое тело, без одежды он казался намного старше – как будто ему не семнадцать, а уже хорошо за двадцать. Он очень красиво двигался – ни одного лишнего жеста, но без вымороченной манерности Спирита или того же Ясна Пани. Он с интересом разглядывал мой компьютер, книжные полки (мне даже стало немного стыдно за свой бардак), старый шарик с Тауэром. Он не казался мне тут кем-то лишним. Это странное чувство, но мне казалось, что Стас тут был всегда. Я продолжал смотреть на него в душе, пытался найти ответ на вопрос – как же мне дальше быть? Но сейчас, сегодня эта высасывающая тоска, мучавшая меня с февраля, злобная мерзкая пиявка, которая присосалась ко мне внутри, где-то в груди, в тот день, когда я узнал о самоубийстве Анниковой, отпала и корчилась в судорогах от весеннего света, от той уверенности, что излучал Стас. И растеклась грязной, быстро исчезающей лужицей, давая мне вновь дышать свободно, улыбаться, надеяться… На что? Ничего же не изменилось, кроме того, что Стас опять рядом и даже думать не хочется, что это ненадолго. Одежда села на Стаса как влитая. Честно говоря, я побаивался, что он откажется. Кто его знает. Но он оделся и я на секунду дар речи потерял. Есть поговорка: «Одень пенёк – будет как майский денёк». Стас конечно, не пенёк, но сейчас… Сейчас я увидел его как в первый раз. Стас стал выглядеть ещё старше и как будто… собранней? Целеустремлённей? Не знаю, как назвать ощущение, когда смотришь на человека и понимаешь – он готов на всё и пойдёт до конца, добиваясь своей цели. И не побоится ни смерти, ни крови, ни грязи. Я вдруг понял, почему директор и физрук так ненавидели Стаса. Зависть. Страх и зависть. И кому они завидовали, кого боялись? Школьника! Я вдруг понял, что сам завидую. Уж Стас на моём месте не сидел бы в темноте, слушая музыку и накачивая себя алкоголем, не шлялся бы неизвестно где, неизвестно с кем, только потому, что у его друга появились собственные планы на жизнь, а у отца – новая баба и брат в перспективе. Стас бы знал, что с этим делать. – Никогда не проси прощенья! Да, вот этот тон, вот эта уверенность, что можно лишь захотеть, и ты построишь мир по росту! Ну, почему я сам так не могу? Кожаная куртка и чёрные очки странным образом подчёркивали его резковатые черты лица, делая их намного выразительней. Бывают люди, которых нельзя назвать красивыми, но взгляд отвести невозможно. Стас из таких, и, как я заметил сам для себя, где бы мы вдвоём ни появились, люди будут смотреть сначала на него, а уж потом на меня. Та же история, что и со Спиритом, только Стасу для этого не нужны длинные волосы, кружева, подведенные глаза и прочие готические атрибуты. Даже в той мерзкой синей рубашке взгляд скользил по более привлекательным лицам и фигурам и останавливался на Стасе. На кухне Стас по-хозяйски прошёлся, осматривая приборы, выясняя, что и как работает. Особенно его удивил ледогенератор. Наверное, с его точки зрения, иметь такую штуку – верх сибаритства, мне даже немного неловко стало. Но больше всего я волновался из-за тира. Я был совершенно уверен, что именно это, а не какое-нибудь кафе, клуб, кино или что-то в этом роде понравится ему больше всего. Это был самый пик, основное блюдо среди прочих подарков. А в последний момент испугался – а вдруг промахнулся? На несколько секунд где-то под ложечкой словно ошмёток грязного снега появился – и тут же сгинул, когда я увидел лицо Стаса. Я видел у него это выражение, когда мы играли в ночных сапёров, когда садились за покерный стол, когда он собирался с кем-нибудь драться… Когда собирался остаться у меня – до конца. Взяв пистолет, он словно отвлёкся от всего, и я видел его улыбку – ту самую, наполовину убитую в какой-то драке. Интересно, какое у него было лицо, когда он затянул петлю на шее физрука? Я был уверен, что это он. Пусть говорят что угодно, но я помню эту мразь, когда он прижал меня тогда к стене. Этот урод в жизни не полез бы в петлю. Уж если что – он скорее сбежал бы, а вешаться… Я влюблён в убийцу. И мне не страшно. Я стоял и глядел, как Стас целится в человекообразный контур мишени, и вспоминал, как в детстве к отцу приходил киллер. Кого тогда заказывал мой отец? Делал он это один раз или чаще? Я смотрел, как Стас держит пистолет, – в этом было что-то возбуждающее. Я против армейской службы – смывать свои два года в пресловутый сортир? Теракты – это кошмар. Просто думать неприятно, что тогда, два года назад, мог погибнуть Спирит и его родители. Войны… Афганистан забрал моего дядю, и пусть я его никогда не знал, только видел на фото (я на него довольно сильно похож), при этой мысли что-то скребётся на душе. Но где-то в подсознании у меня, видимо, живёт варвар, доисторический мужчина, носящий на поясе скальпы и украшающий дом черепами врагов, варвар, чьим богом-покровителем выступает один из всадников Апокалипсиса – Война. Да уж, с точки зрения эволюции мы только вчера вышли из пещер, как бы я ни изображал из себя оплот цивилизации, что-то внутри меня наслаждается тем, как Стас целится в мишень и почти с неестественной точностью попадает в цель. Сам я не любил оружие. Оно казалась мне каким-то чересчур холодным и тяжелым. Словно в обычный металл, тот же, из которого изготавливают сковородки и гвозди, добавляют что-то ещё, какие-то молекулы далёкого космоса, ночной жути, загробного мира. Держишь в руках и понимаешь – в отличие от шокера или газового баллончика, или даже кухонного ножа – распространённого инструмента бытовых преступлений, эти вещи созданы исключительно для того, чтобы убивать. Честно говоря, отдавая Стасу пистолет, я боялся, что он совершенно забудет про меня. Зря. Мы целовались в машине и мне казалось, что во всём мире остались только мы. Катались по городу, который мне неожиданно показался очень красивым. Как будто вся Москва, старая, грязная, многолюдная, тоже влюбилась и помолодела. Мы заехали к Стасу за какой-то подписью его матери. Ужасно было интересно посмотреть на ещё один кусочек жизни Стаса, тем более, не связанный с интернатом. Двор как двор. Обычный, среднестатистический спальный район. Грязно, тоскливо. Когда жизнь заносит в такие районы, хочется поскорей выбраться. Мне всегда казалось, что тут живёт та самая «серая масса», люди без воображения, без интересов, без лиц. Интересно, на что бы я был похож, если бы мне пришлось родиться и вырасти здесь? Стал бы быдловатым типчиком, щёлкающим семечки и пьющим пиво на лавочке? Или ботаником, обходящим таких типчиков по широкой дуге, утешающим себя мечтами о том, как вырасту, получу хорошую профессию, а они сопьются и всю жизнь будут чинить чужие машины? А если бы тут родился Спирит? Или… Да мало ли, кто. Все те, кто занимал вокруг меня места вип-класса в скором поезде «Жизнь» исключительно из-за денег и связей родителей. Сестра отказалась пускать Стаса в дом! Он никогда ничего толком не рассказывал о своей семье – я знал, что у него нет родного отца, но вот сестра… Я помню, как Стас заботился о Банни, которая, фактически ему была совершенно чужой, даже странно, что при этом он так равнодушно относился к собственной сводной сестре. Впрочем, та явно платила ему взаимностью. Даже ментов пригрозила вызвать! Вот только этого мне не хватало! Странные у них в семье отношения. Не отдавать ребёнку ключ, чтобы он мёрз на улице? Это как-то совсем! Как бы отец на меня ни сердился, ему бы и в голову не пришло не пускать меня домой. Мать Стаса была на него абсолютно не похожа. Обычная такая, рано состарившаяся русская женщина в пуховичке неопределённого цвета. Таких видишь с другой стороны прилавка, забегая в первый попавшийся магазин за сигаретами или минералкой, моющую полы в больнице или ещё где-то в том же роде. Задний план. Массовка. В голове не укладывалось, что вот она, в этом своём пуховичке с клочковатым искусственным мехом, – мать Стаса. В голову полезли мысли о подмене, какой-нибудь ошибке в роддоме и прочие глупости из индийских фильмов. Странно, что она так испугалась нас. Нет, конечно, Стас в байкерской куртке выглядит впечатляюще, да и я, конечно, на заднем фоне не теряюсь, но всё-таки. Это же её сын! А может она боится? В конце концов, она обходилась с ним не лучшим образом, а Стас, как я успел заметить, человек мстительный и весьма изощрённый в своей мести. Я смотрел на Стаса и хотел спросить – а стал бы он мстить родной матери? Он крутил в руках мобильник, а я продолжал думать о том, способен ли вообще Стас на любовь. И как… Как это должно выглядеть? Как вообще может выглядеть любовь? В голове сразу возникает всякая пошленькая романтика – цветочки, поцелуи, прогулки за ручку, чтение стихов при луне… Это явно не для Стаса, да и не для меня, если честно. Ладно, отбросим Спирита с его дикими представлениями, отбросим всякий гламур из журналов, всякие героические повисания над пропастью в стиле «Титаника». Что остаётся? Да фиг его знает. Ну, вот допустим, говорю я Стасу: «Я тебя люблю,» – и что? Что дальше? Идея завернуть в клуб была совершенно спонтанной. Мне просто вдруг захотелось увидеть Стаса среди привычной мне обстановки. Ну и посмотреть, как на него отреагируют другие люди. Идиотизм, но мне ужасно хотелось похвастаться Стасом. Какой же я влюблённый кретин! Оказывается, со Стасом очень удобно ходить в клуб. Во всяком случает, не приходится проталкиваться сквозь толпу. И ещё, не знаю, как Стас, но я видел, как люди на него смотрели. В основном девушки, конечно. Одна такая, когда мы заказывали коктейль, чуть в узел не завязалась и из одежды не выпрыгнула, пока глазки строила. Наверное, мы с ним вместе выглядим двумя такими крутыми парнями, которые пришли в клуб, чтобы покинуть его в компании нескольких красоток. Тем более, что мы дорого одеты, а у некоторых в глазах какой-то датчик стоит. К тому же, Стас в косухе и гриндерсах выглядит очень сексуально. Я думаю, очень многие, даже узнав, что у него ничего за душой нет, всё равно дали бы ему. Просто чтобы почувствовать, как это – оказаться в постели с вот таким парнем… Впрочем, я об этом сразу же забыл, увидев этого придурка, который у меня на день святого Валентина (сейчас даже вспоминать неприятно, я вел себя, как полный идиот) карманы обчистил. И надо было видеть, как Стас его к стенке припёр! Он его даже не бил, а этот мудачок уже всё рассказал. Странная какая-то история… Кому сдался мой паспорт? Ладно, это подождёт. А пока – пока длится самый замечательный день и он не должен окончиттся из-за какого-то кретина. Нас ждёт пустая квартира, джакузи и… И я должен сказать, найти какие-то слова, чтобы Стас понял. И тогда я точно буду знать, что делать дальше. Всё, что меня касается, Всё, что тебя касается, Всё только начинается На-чи-на-ет-ся! Вот же привязалась песня, которую исполняли на сцене, как раз когда мы уходили. Я держал Стаса за руку, наслаждаясь её теплом, и думал, что вот так, в темноте, прерываемой лишь редкими фонарями и фарами встречных машин, рядом со Стасом, я готов ехать бесконечно. Водитель – какой-то новый, не помню его тут раньше, видимо, был проинструктирован, музыку не включал, презрительных гримас не корчил. Мы ехали и я впадал в какой-то транс и казалось, что мы никогда не доедем… И тут машина остановилась.