Любовь без поцелуев

Банни плакала. Сидела у меня на кровати и плакала. А я и не знал, чем ей помочь и что сказать. – Хуёвые дела, – подытожил Вовчик. Игорь только вздохнул. Мы сидели у меня в комнате. Прозвучал отбой и они пришли – Банни и Вовчик по карнизу, Игорь, внаглую, по коридору. Нас всех обыскали. Что искали – непонятно. Точнее, понятно. Нож – тот самый, с драконом, с отпечатками Стаса. Потом ходили под окнами, смотрели, не выкинул ли его кто в окно. Ну-ну, пускай ходят. Фирма веников не вяжет. Пусть и собак приводят. Алькатраса с этим чемоданом ни разу не ловили, а он ведь таможенный досмотр с ним проходил. И после обыска парни пришли ко мне. И Банни пришла. – Как думаете, что Стасу теперь будет? – Что будет, что будет, – Вовчик сидел на кровати, широко расставив ноги и сцепив руки в замок на затылке, – я такую позу и у Стаса наблюдал, – уж эти постараются его под статью подвести. Там царапина, а уж напишут, что он его располосовал. – Но мы же всё видели, – как-то жалобно пробормотала Банни, – мы же дадим показания? – Дадим, а то! А нас слушать кто-нибудь станет? – тихо спросил Игорь, ни к кому не обращаясь. – В смысле? – Ну, ты подумай, – Игорь остановился у окна, – найдут тех, кто скажет, что всё было так-то и так-то. А мы… Ну, мы же, типа, его друзья, мы предвзяты. И вообще, как Стас говорил? Никого не волнует… – Что случилось на самом деле, – закончила Банни, – только он обычно говорил – не ебёт. И вот тут она заплакала. Навзрыд, вцепившись себе в волосы. – Ну, Зая, тише, ну всё, – попытался успокоить её я. Вот и зачем я выпил весь коньяк? Немножко с водой ей дать – сейчас было бы в самый раз. Так Спирит меня успокаивал. Ещё он меня под холодный душ пихал обычно и по лицу колотил, но девушек, конечно, так не успокаивают. – Может и обойдётся всё. – Н-нет, не обойдётся. После того раза… Ему сказали… Он мне сказал… – Ничего не понял! – Она тот раз имеет в виду, – пояснил Игорь, – когда Стас с этим, как его, подрался… Как его звали? – Рамзан. – Точно, Рамзан. Помнишь, я тебе рассказывал про парня, который из окна выпал? Он же бросился на Стаса с ножом и даже задел. – Ну и что? – не понял я. – И то. Стас отобрал у него нож, ну, и тоже его слегка почикал. – Ого! И как же?.. – А вот так. Стасу четырнадцать было, Рамзану – семнадцать. Ну, у того, понятно, связи, всё такое. А Стаса на учёт поставили. И предупредили, что ещё раз – и посадят. Стас поэтому с собой никакое железо и не таскает, и другим не позволяет. – Кроме моего подарка, – подала голос Банни. Она перестала рыдать и теперь сидела и отчаянно шмыгала носом. – Стас, он… Он любит оружие. Любое. Игрушечные пистолеты, рогатки, кастеты… И ножики… Мы, когда только познакомились, он у меня этот брелок увидел и прямо глаз с него не сводил. Я ему подарила. А тут нож… Он, конечно, не удержался. Как неудачно всё сложилось… – Ага, ты ещё скажи, что это случайность, – Игорь перестал бродить по комнате и сел рядом с Вовчиком. Так мы и сидели, друг напротив друга, вчетвером. Три вальта – бубновый, крестовый, пиковый – и дама. Черви, надо полагать. Только короля не хватает. Хотя это, всё равно, невыигрышная комбинация… – Прямо так вот, случайно, у Азаева оказалось два ножика в кармане. Наверное, купил сразу упаковку или как там в рекламе – два по цене одного! – Они не одинаковые, – я поглаживал Банни по плечу и всё смотрел на Игоря. Красивый, умный, но, почему-то, внутри всё жаром опаляет при мысли о совсем другом парне. – Я заметил. На том был ягуар или какой-то такой зверь. На том, который выиграл Стас – дракон. – Ты думаешь, – тихо спросил Вовчик, – его это… Ну? Подставили? – А то нет! Ты же знаешь, Таракан спит и видит Стаса посадить, а после случая с осами… Он кого только на это не подбивал! И меня. Всё заливал, какой Стас опасный, его, мол, нельзя в общество выпускать, – Игорь сжал кулаки, – да плевал я на общество! Мне это общество… Вот здесь оно мне всё. Нужно мне их «спасибо»! – Ну, и мне – тоже. Я, мол, расскажу и доброе дело сделаю. Ага, я им что, сука последняя? Друга сдавать? Стас, конечно, псих и беспредельщик, да только не их это собачье дело. А то – как чё, так всем плевать, а как им самим надо, так конечно! – Вовчик подкрепил свои сумбурные слова взмахом кулака. – И мне, – прошипела Банни, – эта уродина – наша психичка, всё меня доставала. «А какие у вас отношения?», «А он тебя не обижает»? Это после того, как она всей школе растрепала про меня и отчима? Вообще за дуру держит! – Мне тоже предлагали, – вклинился я, – после драки написать на него заявление. – А ты что? – заинтересовалась Банни. – А пошли они лесом! Они ведь это подстроили всё – ну, я и Ленка. – Да, – вздохнул Вовчик, – Стас из-за Ленки сильно залупается, это всем известно. – И как дерётся – тоже, – подтвердил Игорь, – Азаев рисковал сильно, Стас его покалечить мог. Получается, он не отобрал у него нож, а просто руку вывернул? – Да, – кивнул я, – я это видел. Как у него это вышло? И главное, непонятно, зачем нужны были два ножика? – Тебе же объясняют – Стас, даже если бы лезвие взял, в драке бы его в жизни не достал. Он на голову больной, особенно в драке, но не настолько. – Кажется, доходит. Стас выигрывает лезвие на глазах у всех. Потом драка, откуда появляется лезвие – никто не видит, Азаев порезанный, на ноже Стасовы отпечатки. И всё. Привет, – я напряг память, – «на малолетке чёрная клетка и колючкою подшитый приговор...». Банни зашмыгала носом вдвое чаще. – Да, – согласился Вовчик, – всё равно, попал Стас. Я-то знаю, как у нас это работает. Меня, когда с допингами взяли, так предки отмазали, чтоб биографию не портить, а мне шестнадцать было, могли и поставить на учёт. – Шестнадцать? А сейчас тебе сколько? – не понял я. Вроде я слышал, что Вовчик здесь с десятого класса. – Восемнадцать. Я с восьми лет в школу пошёл, а потом ещё почти год проебал и на второй остался. – Да, а тебе, если что, ничего не будет, – пришло в голову мне, – ты же тоже, типа, дрался? – Нет. Меня, если чего, предки опять отмажут. А вот Стаса отмазывать некому. – Но… У него же есть мать, – вспомнил я, – и отчим. Может, если адвокат… Все трое только фыркнули – даже Банни. – Макс, ты о чём, какой адвокат? – криво улыбнулся Игорь. – Его мать только «спасибо» директору скажет. – Стас ей нахуй не нужен, – пояснила Банни, – она и не приезжает к нему, и ничего. Даже моя мне звонит иногда, вещи там присылает, спрашивает, как мои оценки, когда тут карантин был, меня домой забирали. А Стаса отправили на две недели в какой-то интернат для умственно отсталых. – У него, поэтому, и нет ничего, – встрял Вовчик, – одежда там, ручки-тетради – это всё администрация покупает на какую-то микроскопическую сумму. Вроде, его мать раздобыла какую-то справку, типа, она малоимущая мать-одиночка с двумя детьми, чтоб ей всякие льготы были положены. – Стас говорил, что у него есть отчим, – я переваривал всё услышанное. – Ага, – кивнула Банни, – они с его матерью не расписаны. Он тебе про детдом рассказывал? – Про что?! – Он до пяти лет в детском доме жил. – При живой матери?! – Ну, бля, а то в детдомах все сироты! Посадят Стаса, это к гадалке не ходи, – Игорь поморщился, – у директора полно друзей. Инспектор по делам несовершеннолетних, остальные херы… Захотят – из него серийного убийцу сделают, людоеда, насильника, наркоторговца… Ладно тебе, не рыдай! Всё к этому шло, он бы нарвался рано или поздно. – Он не… Он не сможет в тюрьме! – Банни снова расплакалась. – Да чё, подумаешь, ну, вот у меня дядя сидел. Говорит, что и в тюрьме выжить можно, – Вовчик нагнулся, поднял с пола мой дезодорант, который вывалился во время обыска, и принялся рассматривать этикетку. – Ну, у меня предки сидят – и ничего, не умерли. – Да ничего вы не понимаете! – Банни легла на мою кровать и уткнулась в подушку, продолжая плакать. – Ничего вы… И никто не понимает! «Она любит его», – мелькнуло в голове. – Ну, а что делать? Ничего тут не сделаешь. Мы ещё некоторое время посидели, обсуждая произошедшее. Раз за разом перематывая случившееся в голове, как будто, в какой-то момент, случившееся может измениться. – Ладно, пойду я, – Игорь встал, – блин, ты бы хоть барахло собрал. – Да ну, нафиг! – отмахнулся я. Игорь с Вовчиком ушли – в этот раз по коридору. Банни осталась, так и лежала, уткнувшись носом в подушку. Я рассеянно собирал разбросанные вещи и, как попало, засовывал их в тумбочку, напряженно думая. То, что рассказали мне про Стаса… Не знаю почему, но меня это потрясло. Я, почему-то, никогда не думал о том, почему Стас здесь живёт и кто его родители, я видел его только так – ну, вот он, отмороженный псих, любитель «невинных» розыгрышей, любитель ломать вещи и делать другим больно. Никогда не думал, что он – тоже человек, что у него тоже есть какая-то семья, какая-то жизнь, какое-то прошлое. Детский дом, это же надо! Я помню, в детстве жутко этого боялся, слово «детдомовец» для меня было, словно проклятие или неизлечимая болезнь. Одно время, под влиянием какой-то дурацкой комедии (про девочек-двойников, одна из богатой семьи, другая – сиротка) я боялся, что с отцом что-нибудь случится и меня, по ошибке, отправят в детдом. Как раз тогда умерла бабушка, мать отца – последний мой близкий родственник в России. Даже зная, что у меня есть родная мать, что на случай, если с отцом что-то произойдёт, моими временными опекунами будут Александр Сенкин и Изабелла Фрисман-Сенкина (родители Спирита), я, всё равно, боялся. И Диккенс, которого мать Спирита подсовывала нам для внеклассного чтения, радости не добавлял. Потом страх ушёл, но, всё равно, где-то в глубине души осталось это страшное – «детдомовец», «сирота», «отказник»… «Не странно, что он такой бесчувственный, – думал я, комкая свои трусы и носки. – Я бы, на его месте… А вообще-то, какой он… Все такими бы были». – А давай, – подала голос Банни с кровати, – сходим к нему? – А? – Ага. К карцеру. Поговорим с ним. Ну, не знаю, – Банни приподнялась, лицо у неё было опухшее, длинные вьющиеся волосы возле лица намокли от слёз. – Может, у него какие идеи есть? У Стаса всегда идеи есть! – Да какие тут идеи? Тут уже ничего не сделаешь. Это, блин, не кино. – И всё-таки, давай сходим! – она с надеждой посмотрела на меня. Глаза у Банни были светло-голубые, длинные бесцветные ресницы совсем слиплись от слёз. – Ну, давай. Мы шли тихо-тихо, прислушиваясь к каждому шороху. То ли мне глючилось, то ли правда, но казалось, что обычный шум, какой стоит после отбоя, пока все не заснут, немного громче. Впрочем, этому было понятное объяснение – всё-таки, последний день каникул, дети вернулись, делятся впечатлениями. Воспитатели их успокаивают и коридоры пусты. Никому нет дела до Стаса, которому грозит почти несправедливый приговор. Жаль? Да нихрена мне его не жаль. Он псих, он садист, он… «Макс, хочешь яблоко?» Яблоки здесь дают какие-то ужасные. Мало того, что зелёные, так ещё, похоже, выросшие где-то высоко в горах. С которых они падали. Все в пятнах и вмятинах. Смотреть противно! И кислющие. Стас их ест, как электрическая соковыжималка, причём, вместе с косточками. А тогда он принёс жёлтое яблоко. Их ещё называют «банановыми». Где взял – непонятно, просто отдал мне и ничего не попросил взамен. Яблоко было тёплым, нагретым его рукой, и я просто долго носил его, чувствуя это тепло и принюхиваясь. Потом съел, конечно. Я должен ему помочь. Не знаю как, но должен. Дверь карцера – тяжелая, оббитая жестяным листом, кое-где отогнутым и небрежно выкрашенным в зелёный. И со щелью под ней – чуть меньше пальца толщиной. – Стас, – тихо позвала Банни, ложась на пол, – эй, Стас, ты там как? С той стороны послышался шорох и скрип. Мне представился Стас, скатывающийся с кровати, на которой нет белья, и ложащийся на пол, лицом к щели. Помедлив секунду, я тоже лёг, близко-близко. – Ничего, ништяк… Кровь остановилась, но рубашке пиздец… Чё там, как? – Хуёво, – мне почудилось или через щель я, действительно, почувствовал его дыхание –горячее, с запахом табака и немного – алкоголя. – Да уж… Чё, менты приезжали? – Нет пока. Физрук Азаева в город повёз. Стас, мы тебе курить принесли. Щели под дверью было впритык, чтобы засунуть слегка приплюснутую сигарету, раздавленный коробок и несколько спичек. Послышался чирк, запах дыма, потом – запах табака. Мне явно представилось, как Стас лежит там, в полутьме и курит. В карцере, рассказала мне Банни, пока мы шли, нет окна. Заложено кирпичами. Есть ведро. Кровать без постельного белья. И батарей нет. В карцер садят, чтобы успокоить. Он маленький и холодный. И пахнет – хлоркой и туалетом. Некоторые боятся карцера настолько, что на всё готовы, лишь бы туда не попасть. У Банни, как-то, у самой была истерика и её туда запихали. Так она чуть не спятила, пока сидела. У некоторых энурез начинается, как посидят. Но не у Стаса. «Он может сесть и так сидеть неподвижно сутки или двое. Только потом… Потом к нему подходить страшно, знаешь. Даже мне. Не знаю, о чём он там думает… Его ведь тупым считают многие, а он не тупой!» – «Я заметил во время покера, спасибо!» – «Да. Я не знаю… Ты слышал про то, что он, типа, людей убивал?» – «Ну… Игорь говорил такое что-то. А что?» – «Я не знаю… Просто помню, как его тогда заперли, ну, после случая с Рамзаном. И с этим, который ещё говорил, что Стас его обокрал… Стас тогда тоже всё молчал, молчал… А потом они умерли. Ну, и мне их не жалко. Я ненормальная, да?» И я ненормальный. И мне не жалко. – Сука, ёбаная чурка этот Азаев. Подставил меня, козёл, с этим ножиком. Ты прикинь, а? – Да поняли уже. Что делать? – Ну… А что тут сделаешь? Директор, пидор гнойный, давно уже меня под статью подвести хочет. Сейчас начнётся, и потом, я суку эту прямо чуть ли не в кому вогнал. А ведь он на меня бросился, знал, что придут… Таракан никогда не приходит во время игры… И не дерёмся мы. – Поздно пить «Боржоми», когда почки отвалились, – я повертелся, чтобы лечь поудобнее. Линолеум холодный, из-под стыков выбивалась мелкая белая пыль, от которой свербило в носу. – Что делать-то будешь? – Хуй знает… Я тут сижу, как этот… Блин, директор, и что же он не сдох в октябре! Урод паршивый! Сам-то хорош! Деньги на ремонт спиздил? Спиздил. На компьютерный класс деньги спиздил? Спиздил. У нас по бумагам всякие кружки есть, за них учителя надбавки получают, а не ведётся ничего. Младшеклассников димедролом кормят, чтоб спали. Просроченные продукты в столовку покупают? Покупают. Да мало ли! Но, бля, я плохой! – голос у Стаса звучал мрачно. – Как же я это люблю, когда все вокруг такие хорошие! – Стас, – прошептала Банни, – а если тебе сбежать? – Куда? Документов у меня нет, денег мало… – У тебя вообще никого нет? – мысль о побеге показалась какой-то авантюрно-заманчивой. – Бабушка? Тётя? – Бабушка всегда называла меня отродьем, – судя по запаху, Стас затушил сигарету об косяк и улёгся поближе. Я прикинул и подумал, что наши лица разделяет совсем немного. Если бы не дверь… Под ложечкой сладко засосало. – Да и не знаю, она, может, и сдохла давно. – А… отец? – Кто б ещё знал, кто мой отец. Нет, глупости это всё. И найдут меня, мне же только шестнадцать. Макс, я сто раз думал о том, чтоб сбежать. Тут дохуя народу бегало и знаешь? Ни у кого не получалось ничего. Привозили обратно, всех завшивевших и обмороженных. – Ну, бля… – я распластался на холодном полу, как камбала. Было обидно, едко обидно. Что бы я сделал в такой ситуации? Знаю. Позвонил бы отцу. Сколько раз я попадал в милицию? Раз, два… шесть, семь… и тот случай, когда в клубе меня арестовали за компанию… Драки, хулиганство… Тот случай, когда мы все нажрались и решили покататься, а я был самый трезвый – не промахнулся ключом мимо замка зажигания. И всегда это заканчивалось одинаково: я просил позвонить домой и через полчаса приезжал отец (или Витя), и ещё через полчаса я уезжал. Потом, конечно, следовали воспитательные работы, нотации, штафные санкции, лекции на тему: «Ты меня хочешь в гроб загнать раньше времени и кому ты будешь нужен после моей смерти!» – (которые я ненавидел всей душой, потому что от них что-то, каждый раз, неприятно ёжилось в груди, словно я, и впрямь, был виноват). Но как же приятно было, вернувшись домой из обезьянника, содрать грязную одежду и завалиться в горячую ванну! «И не забудь шампунь от блох!» – орал отец через дверь. «Да пошел ты!» – орал я в ответ, но шампунь доставал. Мало ли, что я там мог подцепить, с этими бомжами. А Стасу звонить некому. Вот просто так – некому. И он это знает. Всегда знает. Всякий раз знает, что никто за него не вступится. Я бы так жить не смог. – Да поебать… Это же не сразу меня посадят. Сначала заявление, потом ещё всякие опросы-допросы, потом ещё всякая хуйня. Если они меня отсюда не увезут, то пожалеют! Хотя, всё равно, пожалеют… Не на вечность же меня посадят! Как бы они там ни пыжились, что бы ни писали, причинение лёгкого вреда здоровью – максимум… Видно, что Стас уже думал об этом и прикидывал для себя варианты. И от этого ещё пакостнее становилось. От того, что ничего нельзя сделать. Что я, конкретно я – Максим Веригин, ничего не могу сделать. – А если сказать директору, ну, что ты расскажешь про него всё? – И чё? И кто меня послушает? Это верно. Это я уже тогда, после случая с физруком, понял. Физрук… Крупные, липкие мурашки по телу и лёгкая тошнота… Леночка с пустым взглядом… Бррр… – Стас, – я стараюсь говорить уверенно, так, как всегда, когда говорил, что мне уже есть восемнадцать, – ты не сядешь. – Да ладно? – я снова представляю его лицо, как он улыбается в темноте и подвигаюсь к щели, близко-близко, потому что слышу, что он тоже подвигается, и его дыхание – я чувствую его совсем отчётливо. Пытаюсь протиснуть пальцы под дверь, хотя ясно, что это бесполезно. – А вот и не ладно, – голос у меня, по-прежнему, уверенный, – я что-нибудь придумаю. – Ну-ну, успехов в учёбе и спорте… Если чего, держись Вовчика, он парень хороший. Банни! – А?! – Не плачь. Ты же не дура сопливая! – Ненавижу их всех! Ненавижу! – Ну и правильно. Ничего, всё со мной будет нормально. Не сдохну. А сдохну – ничего страшного. – Ну, уж нет, – пробормотал я, вставая с пола и отряхивая с толстовки, которую так и не снял, мелкий мусор. – Пошли, Банни, пока не спалились. – А ты, правда, ему поможешь? – спросила меня девушка. Хороший вопрос. – Попытаюсь. Попытка ведь… Ну, чего, ты спать? – Макс, а можно, – она подняла опухшее личико, – я у тебя посижу? Я не могу сейчас вернутся к тем дурам, с которыми живу. Начнут говорить всякие гадости – знаешь, так мерзко, шёпотом, за спиной, когда, вроде, и не слышишь, и слышишь… Или думаешь, что слышишь… Я свихнусь. Пожалуйста, Макс! – Ладно, – махнул рукой я. – А твои соседки, они, ну… Не сдадут тебя? – Они мне все должны, – мрачно сказала Банни, – пусть только попробуют вякнуть хоть что-то. Но шептаться всё равно будут… Они меня ненавидят. И я их ненавижу. Женщины выше моего понимания. Это к Спириту. Придя в комнату, Банни сразу легла на кровать и уткнулась в подушку. Я тоже лёг и стал думать. Напряженно думать. Позвонить отцу. Так я, обычно, решаю свои проблемы. Ну да, конечно. «Пап, привет, это Макс. Нет, у меня всё в порядке. Ты бы не мог помочь одному моему другу. Нет, не Роме. Он отсюда и его хотят отправить в колонию для несовершеннолетних. Ну, он порезал одного парня, но тот первый начал, и вообще…» Даже у меня в воображении звучит смешно. И вообще – почему? Потому что. Потому, что хочется. Да, чтоб Стас сказал: «Спасибо, Макс. Ты реально крутой парень. Знаешь, Макс, ты такой удивительный… Я никогда не думал, что такое возможно, но… Но ты нравишься мне и…» Хорошая у меня фантазия. В лучшем случае, Стас ограничится двумя первыми предложениями. И уж, конечно, не будет продолжения, которое возникает в голове само по себе, – обнимающий меня Стас, целующий, стягивающий с меня футболку и прижимающий к кровати… Я прерывисто вздохнул, пытаясь уйти от соблазнительных фантазий в реальный мир. Надо что-то придумать, а дрочить будем потом. К отцу обращаться бесполезно. Черт, если бы речь шла обо мне… Нет. Ничего, я и сам смогу помочь своему другу. Я уже взрослый и плевать, что мне семнадцать исполнится только через месяц с лишним. Я взрослый, я слышал и повторял это тысячу раз. Я должен что-то придумать. Как-то повлиять на директора, чёрт бы побрал этого урода морального! Ведь, и вправду, кто он такой, чтоб судить Стаса… или меня, помню-помню, как он смотрел на меня с отвращением. Он вор и мошенник. И… А вот это мысль. Если припугнуть его шантажом… Но верно, кто будет слушать… И доказательства… Мысли хороводом летали в голове. Доказательства. Кто-то что-то знает. Начнись настоящее расследование и всё всплывёт – воровство и прочее. Но с чего начать? Пригрозить поднять шум? Без доказательств? А какие доказательства? Документы в бухгалтерии? Я, всё равно, ничего не понимаю, да и думаю, там порядок. Что я могу? Кто послушает меня? Меня, Стаса, даже Вовчика, хоть ему и есть восемнадцать. Только такие же, как мы. «У людей в голове какой-то барьер, – жаловался мне как-то Спирит, – неважно, насколько ты умный, как только ты говоришь, что учишься в школе, с тобой тут же начинают сюсюкать, как с младенцем, и чуть ли не умственно отсталым считают. Как будто восемнадцать лет – это видимый прогресс, как будто восемнадцатилетие – это окукливание и выход имаго.» Тогда Спирит, помню, жаловался на девушку, которая отшила его, узнав, что он школьник. Хотя перед этим была от него в восторге: и от квартиры, и от машины, и даже от его БДСМ-замашек. Спирит умный, он бы точно что-нибудь придумал. Может, попросить его о помощи? Беру смарт в руки. Что бы ему такое написать, чтоб он сразу понял? И как же неудобно так переписываться! Придумал бы кто такой вид почты, чтоб точно знать, чем сейчас человек занят – проверяет входящие или просто музыку слушает, или, вообще, компьютер у него отключён. И вдруг мой взгляд наткнулся на диктофон. «Диктофонная запись не может быть рассмотрена в суде в качестве доказательства, но может служить для возбуждения уголовного дела…» Кажется, так? И только такие же несовершеннолетние будут слушать несовершеннолетнего. Люк, мой приятель по паркуру, в миру Андрей Одинцев. Семнадцать лет, первый курс филфака. Мечтает сделать карьеру журналиста. Где у меня его мобильный? Вот, ага. «Спирит, позвони Люку, скажи, что, если позвонит Геннадий Валерьевич…» – Банни, а как фамилия нашего директора? – Тарасов. А что? Что-то придумал? – Да вроде… «…Тарасов, пускай расскажет, в какой газете он работает и подтвердит, что знает меня. Подробности потом.» Что же дальше? С чего начать? Что же такого придумать? В детских детективах отважные сыщики (или сыщицы) пробирались к главному злодею и тот либо разговаривал со своим помощником, вываливая всю информацию, либо сам начинал откровенничать с сыщиком… Или это уже из американских боевиков? Но тут не тоненькая книжка о Ненси Дрю или Великолепной шестёрке, или, прости Господи, компании с Большой Спасской. Эти милые дети никогда не сталкивались с такой откровенной пакостью, как… Идея! – Банни, – тихо позвал я девушку, – ты спишь? – Нет. Что такое? – Слушай, а ты не знаешь, где сейчас Леночка? знаю-знаю, законы жанра требуют крутых разборок, вмешательства влиятельных знакомых из силовых структур и вертолётов со спецназом, но Макс - не юный мафиози(обилием коих грешат некоторые фф), а всё таки обычный школьник, просто весьма самонадеянный и привыкший добиваться своего. К тому же от отцовского бизнеса он демонстративно держится подальше, поэтому никаких таких знакомств у него нет, разве что по мелочи. И да, весенняя графомания в самом разгаре