Любовь без поцелуев

«Last Christmas I gave you my heart…» – я подпевал музыке, осторожно снимая в веток хрупкие стеклянные украшения и подавая их отцу. – Вот этот – в голубую коробочку, – я протянул заснеженный домик из прозрачного разноцветного стекла. Tiffany, подарок от матери Спирита. Любит она такие вещи дарить… Но домик, и правда, очень красивый. Как сказка, в которую верил в детстве. Сегодня Старый Новый год. Звучит-то как! Старый Новый год. Для меня с детства в этом было что-то такое уютное и немного грустное. Вот был Новый год – волшебный праздник, вот чудесные каникулы, а вот и конец – Старый Новый год. Словно красивая новогодняя свечка в виде ёлочки или снеговика догорела. У нас в семье традиция – в этот день мы «раздеваем» ёлку. Всегда так было. Только раньше на стуле стоял отец и подавал игрушки мне, а теперь наоборот, потому что я выше ростом. Многие из этих игрушек в два раза старше меня – ещё советские, хрупкие, со стёршейся краской, с облупившейся серебрянкой… Они, в основном, изображают продукты – вон даже огурец. Есть и новые, купленные здесь или на всевозможных «рождественских ярмарках» по всему миру. А вон – обезьянка из кокосовой скорлупы и перламутра, это вообще не ёлочное украшение… А вон – сушеная рыба-шар, эту я вообще для прикола повесил. «Once bitten and twice shy I keep my distance But you still catch my eye. Tell me baby...» – у нас в стране предпочитают более быстрые каверы, не говоря уже о – как выражается Спирит – богонеугодном русском варианте Стрелок, но мне нравится именно оригинал, мягкие голоса британского дуэта. В них нет ничего ярко-праздничного, наоборот, что-то такое мягкое, грустное. Да и сама песня тоже по смыслу такая… Вот и я себя в последнее время тоже чувствую как-то так. Как после долгой болезни. Сев тогда в машину, я ничего не соображал. В голове была только одна мысль: «Плакать нельзя!!!» А мне хотелось. А ещё мне жутко хотелось – в духе идиотского голливудского хеппи-энда – открыть дверь машины, выпрыгнуть обратно, схватить Стаса за руку и втащить внутрь. Или обнять при всех и сказать, что не поеду никуда без него. Но это всё было бредом, конечно. Полным и абсолютным. Когда я понял, что влюбился? Тогда, на этой дискотеке. Точнее, после – после всего, что было. Я это очень хорошо помню. Помню, что странно волновался тогда с самого утра. Все дни до этого у меня было странное, подвешенное состояние. Из-за того случая. Боже мой, кто бы знал, какой это ужас – чувствовать себя бессильным перед толпой. Отбиваться, вырываться и понять, что загнан в угол, что никуда не денешься, что позвать на помощь некого. Тот же страх, что и тогда, пережитый с физруком, только ещё хуже. Почему хуже? Не знаю. Там мы были один на один, а тут… Это как кошмар, когда ступаешь в трясину и тебя затягивает… Или, плавая, ты попадаешь в кусок сетки и запутываешься в ней, извиваешься, пытаясь выбраться, и запутываешься сильней и сильней, и кислорода уже не остаётся ни на то, чтобы крикнуть, ни на то, чтобы просто жить дальше. Когда тебя хватают и пытаются стянуть с тебя одежду, одновременно стараясь связать руки и заткнуть рот… Большинство мужчин просто не представляют себе, что это такое. Господи, я до сих пор иногда просыпаюсь и вскакиваю, оглядываясь и напоминая себе, что я дома, что вокруг никого, что всё хорошо. «Быть слабым – вот что хуже всего», – говорил Стас и теперь я его понимаю. Стас, мой Стас… Как всё это началось? Как я вообще это всё пропустил? Я всегда думал, что любовь – это такая глупость, которую когда-то выдумали от недостатка секса. Ну, как же. Нравится какому-нибудь вдохновленному поэту прекрасная дама. Только она ему не даёт, потому что так не принято, она с пятнадцати лет замужем и вообще. Вот ему спермотоксикоз на мозги давит и он причитает: «Любовь! Любовь!» И за ним вслед все. Ну, конечно, спермотоксикоз – это не куртуазно, а вот Любовь, да ещё с большой буквы Лэ… И женщинам нравится верить, что это не какой-то обычный инстинкт, а что-то волшебное. Мужчинам всё это не нужно. Геям – тем более. Есть кто-то, кого ты захотел, он захотел тебя – всё, что тут мучаться, пошли в кровать, кого стесняться? Есть у вас что-то помимо кровати? Ну, давай продолжать общаться. И всё. Остальное – сказки, мифы и реклама конфет «Раффаэлло», которые, на самом деле, та ещё фигня. Я, помнится, на эту тему в десятом классе даже эссе написал. Я тогда ещё думал, что учительница начнёт мне доказывать, что я не прав, а я ей отвечу… А она мне «пять» поставила «за грамотность и остроумие» и сказала, что это у меня «обострение подросткового нигилизма» и однажды я сам пойму, как был неправ. Я тогда только отмахнулся, искренне уверенный, что уж кто-кто, а я всё отлично понимаю лучше всех. (А Спирита из-за его эссе приглашали к школьному психологу и вызывали родителей в школу, пытаясь понять, не поехало ли его готическое высочество случайно крышей). Теперь мне кажется, я уже ничего не понимаю в этой жизни. Проснувшись, я уже волновался, зная, что сейчас его увижу, и это делало меня счастливым, давало сил выползти из-под тонких одеял в заполненную холодом комнату. Грязь, холод, шум, физическое и моральное убожество окружающего исчезало, сглаживалось, когда он был рядом. А он всегда был рядом и, сидя на скучных уроках, я смотрел на него тайком или встречался с его взглядом, странным, нечитаемым и был как-то по-идиотски счастлив… Но ничего не подозревал. Я ждал вечера, когда он ко мне придёт, каждый раз надеялся, что в этот раз он меня поцелует, что позволит поцеловать себя, что мы пойдём до конца – я был согласен дать ему, и хрен с тем, что я актив по жизни. Не для своего удовольствия, мне хотелось, чтобы он меня… И каждый раз, когда он вставал, мне хотелось вцепиться в него и умолять не уходить, но я, конечно, ничего такого не делал, потому что… ну, глупо как-то и вообще, чего я буду навязываться, если он не… Я рассуждал, как типичный идиот, и всё равно не догадывался, не понимал… А тогда, на дискотеке, когда я выпил и цветные пятна отделились от предметов и поплыли у меня перед глазами, я наговорил ему какой-то фигни, говорил ему – и себе. А потом он меня поцеловал. Да. О Господи, я тогда чуть не умер от страха и восторга. Он не умел целоваться, потому что это был его первый поцелуй, и это было так восхитительно прекрасно, как не было ни с кем и никогда. Потому что я был влюблён. И я это понял там, тогда. Понял, что влюблён просто, банально, как самый обычный идиот, как все влюблялись от начала существования человечества и каждый раз это – восторг, и каждый раз это – тайна, и что бы ты до этого не думал, ты не сможешь вести себя логично и правильно, потому что в Любви с большой буквы Лэ нет ни смысла, ни логики. Я понял, что влюбился в Стаса Комнина. И с этим пониманием мне оставалось двести двадцать девять часов, он считал, оказывается. Почему? Я хотел спросить, но не смог. Я всегда, глядя фильмы о любви, думал: «Ну, что вы мучаетесь и страдаете фигнёй, неужели нельзя просто взять и сказать друг другу? Выяснить, наконец, что и как?» Оказывается – нельзя. Любовь делает тебя идиотом, полным и абсолютным, ты будешь нести всякую чушь, язвить и огрызаться, но не скажешь, не признаешься, потому что иногда лучше не знать, лучше не услышать, лучше быть не уверенным. Тем более со Стасом. Он такой жестокий, Стас. А каким он должен быть среди всего того, с чем он жил? У него нет никого и ничего, и он, кажется, к этому привык. Для него нет таких вещей, которые нельзя сделать потому, что это плохо, потому, что так нельзя. А я и не знал, до чего может дойти человек с хорошим воображением, огромной физической силой и для которого нет «плохо». Я никогда не считал себя особенно добрым, но так… Так обращаться с людьми, даже с теми, кто мне не нравится… То есть, мне нравилось, когда очередной умник, который вякал мне что-то в спину получал себе порцию компота за шиворот или смачный пинок под зад. Но иногда это было слишком. Я бы так не смог. А тогда на дискотеке… Это было так удивительно, так невероятно… Я был пьяным и влюблённым идиотом, и ночью мне снилось, что мы целуемся со Стасом, занимаемся любовью и танцуем в водовороте разноцветных снежинок на палубе Титаника, и ещё какой-то пьяный бред. Потом наступило утро, похмелье и острое понимание того, что я беспросветный дурак. И что мне это всё нафиг не нужно, но вот только… Только сердцу не прикажешь? И о том, что скоро всё кончится, я старался не думать. Я держался только благодаря тому, что он был со мной, потому что я сходил с ума. Холодно. Мне постоянно было холодно и страшно. И хотелось есть, вот что хуже всего. Даже утоляя голод до физической сытости, я всё равно продолжал испытывать острую потребность что-нибудь съесть, и, видит Бог, я знал, что это значит. О булимии мне рассказали в Англии. Тогда, приехав, я никак не мог избавиться от привычки запихивать в рот всё, что вижу. Дома к этому относились нормально, отец только радовался, говорил, что я расту, и заваливал меня едой. Прямым потомкам тех, кто пережил блокаду и голод, детям страны, где вечным зовом звучит «Ешь с хлебом!», такие вещи, как анорексия и булимия, кажутся какой-то смешной выдумкой, причудой «заевшихся юсовцев». Но психолог в Англии была действительно профессионалом, она смогла мне помочь, пока болезнь не переросла в критическую стадию. Стать жирдяем? О Господи, нет! Всю жизнь метаться между холодильником и унитазом? Да чтоб меня! От навязчивого желания есть, бесконечно есть, съедая всё, как лангольера, на своём пути, отвязаться было непросто. Тем более, в одиннадцать-то лет! О таких вещах, как красивая фигура и чистая кожа, я тогда не думал, просто знал, что толстяков все дразнят и шпыняют. Это что же, меня Рома будет дразнить? Я представил себе, как возвращаюсь через год домой, по трапу скатывается такой себе колобок, и мой друг смотрит на меня с презрением и жалостью, как смотрел обычно на побирушек или инвалидов, если они нам вдруг случайно попадались, и отворачивается. Для меня была составлена особая диета, как сейчас помню – с огромным количеством зелёных овощей, меня возили в специальный центр на занятия детской гимнастикой. Не знаю, удалось ли мисс Финчет объяснить моему отцу, в чём моя проблема… Вряд ли. Скорее всего, он просто заплатил и не стал слушать «вздорную англичанку». Я вообще подробностей всего не помню, очень уж давно дело было. Только одно в памяти вертится – разговор психолога и мисс Финчет: « – Поверить не могу, что то, что он рассказывает, правда. Никогда не сталкивалась с таким. Сын русского мафиози… – Его отец не мафиози, а бизнесмен. Правда, в данном случае – разницы никакой...» Меня это очень смешило, и своим английским приятелям, соплякам лет по одиннадцать-двенадцать я так и представлялся: «Макс, сын русского мафиози». Их это жутко впечатляло. Эх, детство-детство… «Волчий голод» возвращался ко мне и потом. В те дни, когда отец узнал про меня, я жил у Спирита, так на нервной почве я съел даже сушеный укроп в доме. Выйти из дома я не мог (не мог, потому что… не мог), и к тому времени, как Спирит вернулся, я уже доедал французскую горчицу. Ложкой, как варенье. Это был один из тех редких случаев, когда Спирит меня ударил по-настоящему. Да, он отдубасил меня тогда, а потом затащил в спальню и практически изнасиловал, чтобы, как он мило выразился, «дурь вытрахать». А потом долго сидел и давил мне на психику, рассказывая, что со мной будет и где я окажусь, если буду продолжать в том же духе, – сидеть дома, есть и по новому кругу перечитывать старые книги. Спирит умеет мотивировать, и от его «и когда соседи вызовут МЧС, потому что запах станет невыносимым, МЧСники будут соскребать твои разложившиеся останки с ковра, а они будут разваливаться… Это будет похоже на мармелад – на мармелад из гнилой плоти, а твой протухший жир будет соскальзывать пластами. Вся квартира будет заполнена мухами, несколько поколений мух будут вскормлены твоими бездарными останками, они будут совокупляться там, откладывать в твоё тело личинки и умирать… Пиршество Вельзевула! Самого молодого и симпатичного МЧСника стошнит на твои останки… У тебя не будет нормального гроба, тебя постараются побыстрее сжечь и закопать, и никто, слышишь, никто не придёт на твои похороны, потому что, в глаза мне, Макс, смотри, никому не нужен сумасшедший жирный педик! И мне – в первую очередь! Понял?! Всё, подбери сопли и вали в ванную! А потом одевайся и мы идём клуб! И если я увижу, что ты там что-то жрёшь, хоть что, хоть оливки, я тебя трахну бутылкой от пива прямо там. Я понятно выразился? Айн, цвай, драй!!!» мне как-то полегчало. Милый, милый мой Спирит. Ловя себя на желании наедаться до отказа, я обычно старался чем-нибудь отвлечься: куда-нибудь пойти – на свежий воздух или, наоборот, потанцевать в клуб, или курил (собственно, из-за этого я, в основном, и начал), или Спириту жаловался, но это, конечно, край. Я знаю, что мне надо обратиться к врачу, но как-то стыдно… Гей, да ещё с такой бабской проблемой… Хватит и тех придурков, которые, по просьбе моего отца, пытались меня лечить от непойми-чего. Я неплохо справляюсь сам, просто не думаю об этом большую часть времени, и это работает. К тому же, секс – отличная замена еде. И вот сейчас это вернулось. Вернулось дикое желание есть, есть бесконечно, бесконтрольно, запихивая в себя всё, даже хлеб, который я в обычной жизни почти не ем, с майонезом, который я вообще не переношу. И ещё день-два – и я бы сорвался, стал как тот мальчик, которого видел в самом начале, – как там его, которому Стас ещё пасту разрезал. Я бы сорвался и раньше, но Стас был рядом со мной всегда и это меня поддерживало. Я забывал о «волчьем голоде», когда он был рядом, я забывал обо всём. Любовь, оказывается, лечит булимию ничуть не хуже, чем седативные и сеансы групповой терапии. Но иногда я уходил от него и сидел в одиночестве, пытаясь понять… Что-то понять про себя, про него. Когда я только познакомился со Стасом я подумал, что он просто, ну, такая фигура «злого хулигана», с которым мне нужно как-то примириться, чтобы протянуть все эти дни. «Плохой парень» – это тот, кто мешает жить всем остальным «нормальным», на этом его роль заканчивается, и никого не интересует, что происходит за кадром, в котором его нет. Но это жизнь, и Стас был человеком, человеком из крови и плоти (довольно притягательной, кстати, плоти), со своим внутренним миром, со своим прошлым, со своими мечтами. Что с этим делать? Но я решил последовать своему жизненному принципу – пусть всё идёт, как идёт, а там посмотрим, пока же – получай от жизни всё. И я получал. И в постели – тоже. Я когда-то говорил, что Стас асексуальный? Да не дай Боже мне так когда-нибудь ещё ошибиться! Ему, по-моему, хотелось всегда и всегда ему было мало. Если бы не условия интерната, когда ты почти всегда на виду и нет возможности уединиться, мы бы, наверное, сутками из постели не вылезали. Меня только долго задевали две вещи: что Стас не целует меня по-настоящему, в губы, и что не хочет пойти до конца. Я долго думал: может он, всё-таки, слегка брезгует мной? Я хотел его поцеловать, безумно хотел почувствовать его губы на своих, почувствовать, как они раскрываются мне навстречу, как он сам начинает целовать меня… Но кто знает, что происходит в голове у этого человека? Стас – не Игорь. И я каждый раз говорил себе: «Да и ладно, да и что, в конце концов, мы с ним никто… Мы просто так...» После того поцелуя на дискотеке я уже не мог себе врать. Потом мы поговорили об этом. Я рассказал ему о своём первом поцелуе «в губы» (восемь лет, школьная постановка «Спящей царевны» к 8 Марта, я играю принца, потому что больше никто не захотел, Спирит, подлец, со скандалом выбил себе роль злой мачехи и был в ней великолепен, фразой «я ль на свете всех милее» он терроризировал окружающих ещё долго). До этого меня целовал отец в макушку и мать Спирита в щёку, очень осторожно, чтобы не размазать помаду. Стас сказал, что его никто не целовал. Вообще – никто и никогда. Даже в детстве его мать его не целовала. Как такое может быть? «А девушки, с которыми ты пробовал?» – «Да ты что, Макс, они же шалавы, как с ними можно? Мне вообще, – он задумался, – долго даже думать об этом было противно!» Я хотел спросить, почему не противно со мной, но не спросил. Просто, почему-то, не спросил. Я многое у него не спросил и многое ему не сказал. Да и как бы я ему сказал? Что бы я ему сказал? Я уезжал. Я должен был уехать, мне безумно хотелось домой. Я сходил с ума. Просыпаешься – над тобой плохо покрашенный потолок, тонкая дверь отделяет от толпы злых на тебя людей, холодный воздух, холодная вода, коридор, двери кабинетов, уроки, одна и та же комната, где делают уроки, комната отдыха для старшеклассников с продавленным диваном, набор засмотренных до дыр кассет, телевизор с вечными помехами, периодически ничего не ловящий, старый-престарый компьютер, источающий запах дряхлой пластмассы, на котором даже дисковода не было (зато стояли первые версии всех игр – «Принц Персии», DOOM, Wolfenstein и других, это нечто!). Засыпанный снегом двор с замершими в зимнем оцепенении деревьями, огромная металлическая «радуга», по которой Стас когда-то шагал вверх спиной вперёд, как будто наплевав на законы всемирного тяготения. Вот и весь мир. И больше никуда не денешься. Я иногда переставал верить, что есть ещё что-то. Я бы не выдержал этих двух месяцев, если бы не Стас. И дело даже не в издевательствах других учеников. Я бы просто не выдержал этого вечного замкнутого пространства. Как с этим живут другие? Вот Игорь черпает вдохновение в выдуманной реальности. Он, оказывается, мечтает стать писателем и что-то пишет тайком. Я так не могу, я слишком привязан к реальности. А реальность была таковой, что уже к концу первого месяца я вполне созрел для того, чтобы звонить домой и скулить в трубку: «Папа, забери меня отсюда!» Но Стас меня держал, он сводил меня с ума, а с того момента, когда он обнял меня там, в коридоре, я просто помешался. Пусть я сам убьюсь, пусть он меня убьет, но если я не попробую добиться от него хоть немногого, то грош мне цена как парню, как гею, как человеку, и всю оставшуюся жизнь я буду носить семейники до колен. Я лежал тогда в постели и не мог уснуть, всё думая, с чего начать, что бы такое сделать… Стас не Игорь, которого можно напоить и соблазнить. Он меня сначала прибьёт в профилактических целях, а потом начнёт разбираться. Может я вообще себе невесть что напридумывал? А на следующий день он взял меня за руку. Просто взял и всё. Меня. Я ходил со своими френдами под ручку чёрт знает сколько раз. Иногда – чтобы позлить окружающих, иногда – потому что хотелось. Ничего нового. Ничего необычного, да ведь? …Как будто за оголённый провод схватился, как будто электроды загнали в вену, в каждый капилляр и врубили десять тысяч вольт! Моя рука лежала в его руке и я не мог отнять её, просто не мог, потому что не мог… Мне тогда хотелось, чтобы это длилось и длилось, я забыл, что мы на уроке, что вокруг кто-то есть. Он взял меня за руку! Сам! Тогда я понял, что что-то у нас будет. Что-нибудь у нас случится. И случилось, потом, совсем скоро, хоть и пришлось мне для этого изрядно набраться храбрости. Я чувствовал, что Стас меня хочет. Очень хочет. Казалось бы, ну, хочешь, ну, кто тебе мешает? Но это не клуб, а Стас не гламурный мальчик, который облизывает соломинку из коктейля, глядя тебе в глаза. Что у него в голове творится? О чём он парится? Я рассудил, что такими темпами он будет париться ещё лет десять, а то, что силой воли этого человека можно шурупы в бетонную стенку забивать и рельсы узлом завязывать, я уже понял. Мне надо было рискнуть. И я рискнул – тогда, в душе… Наконец-то подошёл к нему, как мечтал уже давно, и он меня не оттолкнул. Нет, оттолкнул потом, когда я, разморенный оргазмом идиот, полез к нему с поцелуями. Я тогда обиделся немного, но оно стоило того, стоило, честно. Даже если бы потом он мне врезал, да что там, избил до кровавых соплей – всё равно бы стоило. Он шептал моё имя, когда кончал в моих руках. Много поздней, на каникулах, сидя у окна гостиничного номера, глядя на залитый огнями ночной Кёльн и допивая красное вино прямо из бутылки, я думал, что лучше бы он меня тогда оттолкнул. Что лучше бы ничего не было, ничего не началось. Но тогда мне казалось, что всё прекрасно. Что я удивительно умный. Что я получил парня, которого хотел. А как же я его хотел, кто бы знал! И почему мне поначалу показалось, что он некрасивый? Ну да, он не такой, как Игорь или Спирит, но это же… Если брать для примера художественную классификацию, то Стас – молодой Атлант. Не понимаю, как у человека его возраста может быть такое тело? А куда другие смотрят? Да что они понимают! Эти недопедики, которые тут кучкуются, в основном ценят тощих, женоподобных мальчиков, типа Леночки или этого чмыря, который меня обвинил в посягательстве на его тощую задницу. Да Боже мой, если Стаса переодеть, вытряхнуть из этих отвратительных брюк и рубашки (всю жизнь буду ненавидеть это сочетание – чёрные брюки и тёмно-синяя рубашка, как я экзему не заработал, непонятно), надеть приличные джинсы, например, с кожаными вставками, обтягивающую майку и привести в клуб… Да местные педовки в очередь выстроятся, чтобы ему отсосать! Только предварительно на него ещё тёмные очки надо напялить, чтобы не видно было, какой у него взгляд. Он иногда так смотрит, что меня до костей пробирает. В такие минуты я верю, что он, и впрямь, кого-то убил, и, пожалуй, ещё убьет. Но в Стасе меня притягивало не только тело. Нет, серьёзно. Мне нравилось сидеть с ним, разговаривать о чём-нибудь, рассказывать… Я порой себя таким умным чувствовал! А порой – просто ничтожеством, которое ничего в этой жизни не видело, хрустальной балериной, которая всю жизнь стояла в застеклённом шкафчике, а если её переносили с места на место, то непременно укутав в вату. У Стаса жизнь была сплошной кровавой грызнёй. И это проявлялось во всём. Да чёрт возьми, это человек даже умыться не мог без того, чтобы кого-нибудь не унизить! Подходил к умывальнику и, если ему не освобождали немедленно место, отпихивал кого-нибудь. И его соседа – для меня. И я становился, умывался рядом. Ну, а что я? Мне их не жалко. Стас, о чём ты думал тогда, глядя на меня таким взглядом? Я никак не мог спросить. Хотел – и боялся. Как боялся у него спросить про те слухи о том, что он убивал людей. Он бы, конечно, скорее всего соврал, но вдруг бы я почувствовал… Нет, я никогда не спрашивал отца, зачем он нанимал киллера, и никогда не спрошу Стаса об этом. Конечно, не спрошу. Я ведь больше никогда его не увижу. День шёл за днём. Реальность тускнела и выцветала в моих глазах. Как в фильме «Властелин колец», когда Фродо надевает кольцо, всё вокруг становится мутным, нереальным и только Око Саурона ярко пылает. Вот передо мной так ярко пылал Стас, только им я и жил. Я жил своей влюблённостью. Я жил ожиданием отбоя, ожиданием того, что Стас ко мне придёт. И он приходил, и это было горячо и сладко, как никогда, там, в этой тесной, холодной комнатке, где мы ласкали друг друга, и каждый раз, каждый раз, когда он потом уходил, я ложился на ту сторону кровати, где лежал он, целовал подушку и простынь и тихонечко скулил. Мне так хотелось, чтобы он остался, но он не мог, такие правила. Для него это было важно – ёбаный кодекс чести сына сатаны и шлюхи Стаса Комнина, его мир, его правила, а я… А я был влюблён в него такого, какой он есть. И когда он поцеловал меня на дискотеке, и когда я понял это, было уже совсем поздно. Но я же у нас продуманный до ужаса! Я же всё для себя решил! Я уеду и всё пройдёт! С глаз долой – из сердца вон! Любви не бывает – это всё химия и спермотоксикоз! О, я офигенно умным был, когда выдавалась свободная минутка подумать. Да, я твердил это себе, как мантру, по ночам, когда он уходил, и иногда, под утро, когда реальность мешалась с сонным бредом, мне почти удавалось в это поверить. И при этом мне страстно хотелось домой. Уехать, уехать от этого всего и больше никогда не видеть того, что видел, не делать того, что делал в приступах безумной весёлой злости. Никогда больше не улыбаться человеку, который оставлял без обеда нескольких детей, потому что я пожаловался, что котлеты вкусные, но мало. Будь вечно проклята столовая интерната № 17, где людям никогда не хватало нормальной еды! Да, я верил, что это что-то такое, временное. До последней ночи. До нашего с ним секса, когда я подставился ему, потому что хотел… Хотел, чтобы он меня взял, чтобы быть его хоть как-то, чтобы дать ему себя до конца. Кажется, мне впервые было наплевать, хорошо мне или нет, больно ли, неудобно. Мне хотелось отдаться не из-за уступки и не ради «попробовать», мне хотелось отдаться потому, что это был Стас, потому, что это был он, потому, что я был в него влюблён. Он тогда не ушёл. Он тогда лежал со мной, а я старался сдержаться, чтобы не заплакать. Вот позорище-то было бы! Я и так тогда разрыдался, когда складывал вещи, когда с необъяснимой ясностью накатила мысль, что я уезжаю и Стаса больше не увижу, и я плакал, как девчонка, как педик, как не знаю кто, потому что я, оказывается, ни черта не взрослый и не крутой, я обычный малолетний гомик, которого папочка завтра забирает из страшного места, и который визжать из-за этого готов от радости, обычный малолетний влюблённый гомик, который ни с того ни с сего втрескался по самое некуда и не знает, что с этим делать, потому что Стас смотрел на меня своим странным взглядом и считал часы до того момента, когда я уеду, прижимал меня к себе и целовал, как никто никогда не целовал, потому что он был совершенно невероятным, а я уезжал от него и даже не мог сказать, что люблю его, потому что я трус. И даже никого рядом, чтобы мне пощёчину дать, таким я был жалким… Хорошо, Стас меня не видел. Когда отец за мной приехал, я был, как под наркозом, – и это не давало мне понимать то, что мы со Стасом расстаёмся навсегда. Свобода! Свобода! Я был Энди Дюфрейном в ту минуту, когда машина тронулась, а я сидел в привычном тепле, вкусно пахнущем чистым салоном и мужской парфюмерией. Я уезжал, я уезжал из этого Богом проклятого места – наконец-то, наконец-то я ехал домой, аллилуйя! Я скоро буду дома! Дома! А потом были два счастливых, полностью счастливых дня, когда я представлял из себя «кадавра, удовлетворённого желудочно». Я ел, спал, мылся, смотрел телевизор, сидел в интернете, ел, жаловался на ужасы, которые мне пришлось пережить, спал и ел. А потом накатило. Мне приснилось, что я вернулся, – вернулся в эти бесцветные стены, к этому холоду и голоду… Вернулся к Стасу, и я был так счастлив, так счастлив во сне, мы целовались прямо посреди коридора, чего быть в принципе не могло, и я говорил ему, что приехал к нему, что не могу без него, что я его люблю… Я проснулся, дёрнувшись, и лежал, вглядываясь в неплотную темноту комнаты. Я дома, дома, вот там – окно, завешенное тяжёлыми тёмно-зелёными шторами, вон там – мой стол, компьютер, мигает синий огонёк монитора, оранжевый мазок невыключенных из сети приборов, зелёные цифры часов. Я дома, дома. Развалившись в позе морской звезды на кровати, наслаждаясь тонким уютом дорогих льняных простыней, ортопедического матраца, японской подушки и лёгкого, тёплого одеяла, я думал. Думал о Стасе. Ко мне возвращалось другое – короткая неудобная кровать, обжигающе холодный воздух, стоит только высунуться из-под колючего тонкого одеяла… Сильное, горячее тело, прижимающее меня к себе, подчиняющие поцелуи… Стас, каким он был со мной. Сильным и откровенным. Я встречал парней, которые, трахаясь, воображали, что в порнухе снимаются, и лишний раз дёрнуться боялись, чтобы не вспотеть. Стас был не таким. Он был со мной каждый раз до конца, отдавался весь и забирал меня всего. Таким он был. Я прошёл в свою ванную, включил свет. Как хорошо! Всё своё, родное, не нужно озираться и напрягаться. Умылся. Смотрел на себя в тщательно отмытое зеркало красивой ассиметричной формы со стеклянной полочкой внизу. Эй, это же ты, Макс, всё будет хорошо! Ничего не было хорошо. Стас возвращался ко мне в моей памяти, мучая меня ежесекундно. Он возвращался ко мне во сне и наяву, я всё время думал: «А как бы Стас отреагировал, а понравилось бы ему, а что бы он сказал?» Я чувствовал себя заболевшим. Я был влюблённым заболевшим идиотом, который тщательно скрывал этот факт от окружающих. Особенно от Спирита. В школе моё возвращение «с того света» восприняли по-разному. Учителя переживали за мои резко ухудшившиеся оценки, всё-таки это роняло престиж класса. Одноклассники смеялись и вспоминали, как у них «предки лютовали», назначая наказание за те или иные проступки. Да что они понимали, сборище богатеньких идиотиков! Я осознавал, что что-то случилось со мной там, что-то переломилось у меня внутри, и всё уже не будет, как раньше. И яснее всего я это понял после случая с Алексом. Алекс, по кличке Ясна Пани (Алексей Панин, не родственник), являлся одной из достопримечательностей нашей школы. Он был моделью – не суперизвестной, а такой, которая красовалась в каталогах молодёжной одежды, и порой снимался в рекламе какой-нибудь жвачки или газировки где-нибудь, где требуется толпа счастливых смазливых подростков. На некоторых снимках он выглядел настоящим бунтарём и крутым парнем, но всем, кто знал его лично, было известно: Алекс – нытик и маменькина дочка. Чуть что – и он бежал искать защиты у Спирита, у меня, у учителей, у мамы. А ещё он был совершенно расторможенным в сексуальном плане, безумно жадным, обожал хвастаться дорогими шмотками, знакомствами, любил позлорадствовать и пустить какой-нибудь мерзкий слух, вечно кому-то завидовал и был искренне, совершенно неподдельно уверен, что за его неземную красоту ему все вокруг должны, благо, эту уверенность подпитывал в нём целый полк родственниц, которые водили вокруг этой, с позволения сказать, «звезды» двойные хороводы. Но я никогда особо не думал, что там Ясна Пани из себя представляет как человек. Он был хорош собой – почти такой же высокий, как я, с красивой фигурой – в меру широкими плечами, плоским животом, длинными ногами, светлыми не столько от природы, сколько от усилий парикмахеров волосами и яркими, светло-карими глазами, которые на снимках успешно прикидывались и зелёными, и голубыми. Он всегда был хорошо одет, никогда не отказывался потрахаться или потискаться где-нибудь в уголочке, искренне считал меня и Спирита существами высшего порядка (до нашего прихода он был единственным человеком с неопределённой ориентацией и, если честно, изрядно от этого страдал), а слушать, что он там несёт, было совершенно не обязательно, если это не назойливое приседание на уши о какой-нибудь невероятной закрытой тусовке, на которую я обязательно должен его сводить, потому что он один боится, у него нет денег и вообще, Макс, не будь бякой, тебе что, жалко, что ли? Алексу уже исполнялось девятнадцать, но из-за хронических прогулов он только с трудом дотягивал одиннадцатый класс. Родись это чмо в перьях в обычной семье, сейчас оно бы мирно заканчивало ПТУ на повара или парикмахера, ибо каких-то особых мозгов или амбиций природа Алексу отсыпать позабыла. Учителя ставили ему тройки, порой неделями не наблюдая его в классе, чтобы потом с гордостью говорить другим родителям о том, что «среди наших учеников есть творческая молодёжь, поэты, художники, актёры, модели». В первый день, когда я вернулся, Алекс был в школе – диво дивное. И, разумеется, тут же полез ко мне с поцелуями, объятьями и сообщением о тусовках, которые я пропустил, о фотках самого Ясна Пани в каком-то популярном журнальчике с дурацким названием не то «Круто», не то «Вау», не то ещё как-то так, и о том, что я очень забавно смотрюсь стриженым. – И как ты там был, с этим быдлом? Я бы там просто, ну, вообще ни с кем разговаривать не стал, ну, просто вот не стал бы и всё! Я слушал, что он лепечет, и чётко понимал, что не хочу его и уже никогда, наверное, не захочу, разве что напившись до изумления. Никогда уже не захочу этой ухоженной, гламурной красоты, этого красивого, эпилированного, аккуратно подкачанного тела, лишенного рефлексов драки, защиты и нападения. Я уже не смогу почувствовать в Алексе не то, что партнёра, – вообще мужчину. И его рассуждения о собственной избранности, о том, какой он прекрасный и удивительный, и что уж он-то рождён с серебряной ложкой во рту и ничего такого с ним не случится, потому что такое случается только с «тупым быдлом»… Мне вспомнился Игорь, красивый, умный, одухотворенный, пишущий тайком в школьной тетрадке рассказы про самоуйбийц, восхищающийся Маркесом и Фаулзом, Игорь, тушащий сигарету об стену, заставляющий своих должников стирать и чинить свои вещи, улыбающийся кривой улыбкой и говорящий, что ни за что не даст себя посадить в тюрьму; Вовчик, продолжающий тренироваться, чтобы вернуться в спорт, не подвергающий сомнению слова того, кого считал авторитетом, не задумываясь о том, что он творит; Банни, ненавидящая всех мужчин, презираемая другими девушками, ставшая по какой-то причине единственной для самого страшного парня в интернате; Рэй с далёким, остановившимся взглядом, забывающий собственное имя и выпадающий из реальности, подбирающий на слух самые сложные мелодии, лишившийся гитары и продолжавший перебирать невидимые струны, чтобы пальцы не отвыкли… А ты, Алекс, действительно ли так далёк от того, чтобы однажды отправиться в такой интернат? И во что бы ты там превратился? Я не хотел Алекса, как не хотел тогда этого мальчика Леночку. Я смотрел и понимал, что он слабое, глупое существо, которое идёт на поводу у своих родственниц, которое не в состоянии держать свою ширинку застёгнутой, что ему всё равно кто, где, с кем и как, что он, воображая себя какой-то элитой, ведёт себя, как торговка с Черкизона, которая бранится с соседкой из-за уведённых покупателей. Я понимал, что слово «пидор» вертится у меня на языке, – мерзкое и живое, как огромная многоножка, – и не проглотишь, и выплюнуть при всех невозможно. – Ясна Пани, – он сидел на моей парте, я привстал и резко наклонил её одним рывком, вкладывая в него невесть откуда взявшееся раздражение, – съебись-ка с глаз моих долой! – Фу, Макс, ты чего это материшься… Ты чего такой злой, недотрах, что ли, ах-ха-ха… У Веригина недотрах… – и, виляя задницей, наш суперстар потащился к своей парте около окна. Я сидел на месте, злясь непонятно, на что: вроде и на себя, и на Алекса, и просто так… – Тебе не нужно было идти в школу, – тихо сказал Спирит, внимательно глядя на меня. – Я уверен, тебе бы разрешили не посещать занятия, а сдать всё заочно… Макс, ты на себя не похож! Я знал, конечно знал, что нервы у меня ни к чертям, но лучше было что-то делать, как-то двигаться, чем запираться дома и методично опустошать холодильник, бесконечно пересматривать на компьютере отснятые фотографии и втихаря напиваться, ведя долгие философские разговоры с чёрной порванной рубашкой от «Дольче и Габбана». Поэтому я почти сразу отправился в школу – исправлять оценки, как я всем объяснил. Отец меня похвалил. Он, оказывается, не ожидал, что я продержусь в таком месте и неделю. «Ведь можешь же быть нормальным человеком, когда хочешь! Можешь! А почему дома себя так не ведёшь? Меня в могилу загнать стараешься, да?» Я ненавидел, когда он поднимал эту тему, и приготовился к очередному скандалу, но Светлана – его новая женщина – вовремя встряла, заявив, что у меня больной вид и, судя по цвету кожи, начинается авитаминоз. После этого спор перешёл в другое русло – отец требовал, чтобы я на зимние каникулы летел с ними на какое-то очередное море для поправки пошатнувшегося здоровья, я настаивал, что еду со Спиритом в Германию. Короче, я не собирался сидеть и страдать над своей несчастной любовью. «Всё это пройдёт», – думал я. Воспоминания сгладятся, вытеснятся более яркими впечатлениями, новые секс-знакомства сотрут с тела и души Стаса… Отпечатки его рук, губ, его странного взгляда… Я просто переболею. Пока переболеть не удавалось. Я продолжал возвращаться в интернат по ночам и просыпаться в ужасе от этой перспективы, я вспоминал Стаса, его взгляд, голос, губы и надрачивал на эти воспоминания, я поставил его фотографию на рабочий стол и перед сном обнимался с его рубашкой, которую подобрал тогда, гладил жесткие кровавые следы, иногда касаясь их языком. Спирит всё спрашивал меня, что со мной не так, но я решил, что смерть лучше позора. Ну, то есть, это я думал, что ничем себя не выдаю и молчу, как партизан. Wham! - Last Christmas, оригинальная версия Люди, если вы не знаете, кто такой Энди Дюфрейн, то вам не сюда, а в библиотеку