Любовь без поцелуев

О том, что физрук повесился, я «узнал» за завтраком. Чувствовал я себя на редкость довольным собой – всё прошло, как я задумал, даже лучше. Было бы херово, если бы эта мразь обосралась в процессе, но обошлось. Про то, как это бывает, ну, при самоубийстве, нам Сергей Александрович (долгих лет ему и не болеть) рассказывал ещё когда. Как внушение – тогда кто-то пытался вздёрнуться, но откачали. Я всё запомнил хорошо, не для себя, конечно. Что я про себя знаю – я не тот, кто покончит жизнь самоубийством. Ну, разве что совсем без рук и ног останешься. А пока ты жив, всегда есть шанс переломить что-то к лучшему. Отыграться. Отомстить. Разговоров, конечно, куча была. Кто теперь будет вести физру, чего это он вдруг, освободят ли нас от уроков. Многие завтрак пропустили, бегали посмотреть, как труп выносят. Я сам не побежал, Дёму послал разведать, что и как. – Короче, нихуя я не увидел, – Дёма жевал один из бутербродов с колбасой, которые Банни настругала, потому что на завтрак манка. Кто, бля, додумался взрослых людей манкой кормить? – Его уже уволокли, там теперь менты бродят. Говорят, будут народ шерстить на тему «кто-чего-кого». Ленку тоже увезли, на «скорой». – Ленку-то нахуя? – я лениво размышлял, что, если сегодня манка, то после неё, завтра, наверное будет омлет. Надо будет пораньше встать и пойти нормальную яичницу пожарить, со шкварками. – Так это же он его нашёл, – Дёма глазами попросил ещё бутерброд. Я кивнул, настораживаясь. Что-то тут было не то, подстава какая-то… – Ага. Типа, он спать ложился – дядя его сидел и пил сам на сам. А проснулся – тот уже висит. Ну, у этого пидора, типа, истерика, он в слезах, соплях, в отключке. «Скорая» его и прибрала. Я чувствовал, что Банни на меня смотрит, но не посмотрел в ответ. Не то, чтобы я не доверял Вовчику или, скажем, Игорю (хоть он и собирался ко мне в тумбочку залезть, чем меня очень огорчил), просто никого в это вмешивать не собирался. Я точно помнил, что мы закрыли дверь. И никакого Леночки там не было. Даже если предположить, что у этой шалаболки были ключи и он вернулся с блядок ночью, то… То всё равно не сходится. Не мог же он быть настолько ужратым или обдолбанным, чтобы не заметить, что его любимый дядя уже висит-болтается? – Что делать будем? – глаза у Банни были по пять рублей. Мы выкроили время перетереть, типа выйдя покурить во время урока – Смотря как повернётся, – я особо не вдыхал дым, всё бросить пытаюсь, – что он говорить начнёт, когда проспится или чем он там на больнице занимается. В любом случае, наше слово против его. – Думаешь, он рискнёт? – Банни щурилась, вглядываясь в бесцветное февральское небо. Её выбившиеся из-под воротника волосы казались седыми от налипшего на них инея. – Я имею в виду, рассказать, что это были мы? –Я. Это был я. Я сам зашёл, его скрутил, я его в петлю засунул, я купил водку и подмешал в неё димедрол. Это не обсуждается. – Но я… Я выдернула стул! – А это уже хуй кто докажет, – я стряхивал пепел на снег. Тут, на пятачке, где обычно курят, снег был совсем грязным, местами почти чёрным. Когда начинает теплеть, эти чёрные пятна первыми подтаивают… Но до тепла хрен знает ещё сколько. – Но… – Не обсуждается. Но не думаю, – я впечатал окурок в стену, пытаясь расплавить фильтр, но стена была слишком холодной, – что он будет сильно пиздеть не по делу, особенно зная, что всё равно сюда вернётся. Он же знает, как тут дела делаются. Но Леночка ничего никому не сказал. И не вернулся. На следующий день стало известно, что он почти сразу сбежал из больницы, сунув медсестре «пятихатку». Откуда у него бабки, я просёк почти сразу – учителя недавно зарплату получили, а физрук ещё домой не ездил. Получается, он его заначку прибрал! Вот чего не ожидал от этой бляди, так это такого здравого смысла. Ну и замечательно. Эта рожа мулатская меня дико бесила, пусть теперь пиздует, куда хочет, хоть обратно в Африку свою. Про заначку подтвердилось, когда супруга Павлюка, Павлючка, то есть, приехала за вещами благоверного. Что-то они там с Тараканом друг на друга орали. Вроде она его обвиняла в пропаже денег и ещё чего-то. Весёлая семейка. Ну и ментярусы, конечно, приходили, а то как же. Ненадолго совсем. – Пиздец, Стас, побазарить надо! Люська. Вот же, блин, невовремя! Мне нужен был Игорь, потому что внезапно выяснилось, что со всеми этими делами я забыл про очередное задание по русскому, а там какой-то кошмар с раскрытием скобок в каких-то пословицах. – Оставь меня, старушка, я в печали. – Это насчёт Мрази. Фигня какая-то мутная. Говорили со мной. Менты. Опа, а вот это новости! – Пошли покурим. Эту дуру, я, конечно, не переношу (я вообще мало кого переношу), но такие вещи требуют разбирательств. – Нахуй, холодно на улице, пошли в сортир на втором. В сортире я достал из угла, где вечно плесневели остатки веников и тряпок, кусок сломанной швабры и запер дверь. Люска рванула форточку, я достал сигареты и зажигалку. – Ну так чего? – Да, короче, подходил ко мне какой-то придурок, спрашивал, типа, правда, что, типа, у него были с девчонками проблемы, что он лез к кому-то и тыры-пыры… – Тааак? – я прищурился. Люська отвернулась, выдохнула дым в форточку. – А ты? – А я чё, я, понятное дело, ничего не знаю, ничего не слышала. – А остальные? – Да ты чё, никто ничего не говорил. Да я узнаю, что какая-то сучка ментам стукнула, сама, нахуй, ей патлы повыдираю. Может, новенькая эта? Кто-то подёргал дверь туалета. – Вряд ли, – я выкинул недокуренную сигарету в окно. У нас два года назад в туалетах ремонт сделали – кабинки, окна, лампы длинные под решёткой. А до этого кабинок не было, а окна были закрашены почти до верха, ну и всегда находился гений, который лампочку разбивал или выключатель ломал, или лучше и то и другое – очень прикольно лампочку менять, когда ток включен. Весело было – темень, особенно зимой с утра, грязь, вонь. Когда старшие пацаны курить заходили, моя задача была им дверь держать, чтобы с той стороны никто не ломился. Сейчас, конечно, всё культурно. – Она тут недавно, ни с кем особо не общается, поляну ещё прочухать не успела. Из наших кто-то. Надо узнать, кто около ментяр тёрся. – Да без проблем, – Люська тоже докурила. – Кстати… Дверь несколько раз пнули и кто-то заорал: «Эй, охренели там!» – Нахуй шли! – ответил я нетерпеливым. –Что говоришь? – Короче, на день святого Валентина мы дискотеку хотим. – На день чего? – Четырнадцатого. Поговоришь с Тараканом? – Да без базара, сегодня в три все вместе зайдём к нему, – я вспомнил, что точно, в феврале начинают какой-то хернёй странной срадать, сердечки вырезать. – Только в этот раз никакой дряни – ни лимонной, ни апельсиновой, ни ещё какой. Ясно? – Ясно-ясно. До трёх часов я был в напряге, всё ждал, что ещё менты будут делать. Ничего они не делали. Вообще собрались и уехали. Ненавижу, когда ничего не понятно и никак ситуацию не прояснишь. Я на нервной почве от стены краски отколупал столько, что получилось пятно размером с Евразию в атласе. В три я, Таримов и Люська пошли к Таракану. У того рожа была поганей обычного, а в кабинете отчётливо какой-то спиртягой пахло. Чего это он, дружбаню поминал, никак? Ага, а потом за руль, а потом в поворот не впишется… вот было бы ништяк! – Твою мать, вас чего принесло? – он явно нам был не рад. Я вспомнил, как Макс стырил у него выпивку из кабинета. Эх, Макс… Интересно, а сейчас у Таракана снова хранится выпивка в кабинете? Да кого же подпишешь проверить! – Да мы тут это, – Люське, конечно, больше всех надо, – мы, короче, на день святого Валентина хотим дискотеку устроить. – Вы что, совсем? – от настольной лампы все морщины на роже директора были ещё виднее, особенно мешки под глазами. Да чтоб я сдох, если в его возрасте так буду выглядеть! – Человек умер, а они – дискотеку! – Ну и чё? – пожала плечами Люська. – Чё нам теперь? Мы давно планировали, там новые диски привезли и проигрыватель. Мы же не знали, что он того. – Действительно, – поддержал её я, – наоборот, пусть народ порадуется после такого стресса. Он повесился, а мы тут при чём? И так вон из-за него теперь спортзал закрыт. Лучше бы дома повесился, всем было бы хлопот меньше. Что ему приспичило? Директор смотрел на меня каким-то мутноватым взглядом. Однажды, не помню уже где, я видел довольно большую, с суповую тарелку, черепаху в аквариуме. Вот она так же смотрела – вроде и на тебя, а вроде и не видит, фиг её поймёт. Вот и он так сейчас смотрел. – И ведь какие вы уроды… – сказал он не пойми кому. – Взять бы вас всех да и… Ладно, чёрт с вами. Только чтоб всё чисто было и не ломайте ничего, а то после прошлого раза проигрыватель сломался! – Так ему уже лет сто, – я вспомнил, что да, Рэй что-то такое говорил, – а под луной ничего не вечно. Не, всё будет в порядке. И вообще. День Валентина и все дела. – Валентин… Да какой вам Валентин, нелюди… Идите уже, – Таракан обхватил голову руками и уставился в стол. Я развернулся, но он вдруг окликнул меня. – А ну, Комнин, задержись. Таримов с Люськой покосились на меня и шмыгнули за дверь, а я быстро начал соображать, за что я сейчас впухать буду. – Менты сказали, что нашли записку. Вроде как ему всё надоело и прочая ерунда, – без всяких предисловий начал Таракан. – Я сказал им, что он собирался разводиться, что у него были серьёзные ссоры с женой, что он работал последний год, а потом собирался куда-то переезжать. Что у него всё было нормально и он бы в жизни не стал вешаться. Наоборот, в последнее время был в приподнятом настроении, собирался как-то наладить свои дела. Бесполезно. Я вдруг понял, что директор пьян, и довольно сильно. Он продолжал смотреть на меня мутным черепашьим взглядом. Неожиданно солнце вынырнуло из-за туч, совершенно не по-зимнему ударив мне в глаза, свет настольной лампы съёжился и убрался под плафон, золотом загорелись фиговины на малахитовой подставке под перьевую ручку. – Это только в детективах кто-то там ищет ворсинки и отпечатки да готов копать до конца. А в жизни первым делом знаешь, о чём менты думают, а? Я молчал. Кто бы что ни говорил, а дураком я не был. Никогда. – Как бы от таких дел отъебаться. Я сам слышал, как они трепались между собой, что, нахуй, мол, тут с детишками говорить, они такого насочиняют, что потом три года отписываться будешь. Записка есть, тело без видимых повреждений есть, повесился живьём – всё ясно. Вот так. Я продолжал молчать. – За день до этого Гришка мне знаешь, что сказал? Что нашёл на тебя, урода, управу. Так, мол, прижмёт тебя и твою компашку, что вы будете пищать и бегать, как цуцики цирковые. Ну, чего молчишь? – А чё я, а я ничё, – использовал я стандартную в таких случаях отмазку, то, что называется «включил дурака». – Чё я-то сразу? Мало ли, чё ему там в голову пришло. – Иди, Комнин, иди, – взгляд у директора перестал быть черепашьим, теперь его очевидно перекосило от злости, – иди… к чёрту! Я пожал плечами, повернулся и пошёл. Закрывая дверь в кабинет, я услышал, как звякает стекло о стекло. Директорские намёки были так ясны, что сквозь них можно было предметы разглядывать. Только ничего он не мог доказать. А тут ещё какая-то записка – интересно, где она была? Вот уж точно – повезло! Я попытался вспомнить какое-нибудь остроумное высказывание об удаче, но в голове вертелось только «кому везёт, у того и петух снесёт» из домашнего задания, что звучало как-то совсем неважно, и «не везёт в любви, так повезёт в картах», что мне и вовсе не понравилось. В итоге я снова отправился искать Игоря – на этот раз в библиотеку. Библиотека у нас маленькая – стол библиотекарши, ящики, в которых читательские билеты хранятся, закуток с доисторическим компом, в котором даже дисковода нет, за ними перегородка, где стоят стеллажи с книгами и четыре парты «читального зала», где висит поеденный тараканами плакат: «Где есть поветрие на чтенье, В чести там грамота, перо, Где грамота – там просвещенье, Где просвещенье – там добро». Меня в этом плакате всегда смущало слово «поветрие». Какое-то оно глубоко неправильное. Я бы его в жизни не стал употреблять и вообще, давно снял бы плакат, но библиатекаршу расстраивать не хотел. Она всегда мне книги, которые «только в читальном зале», например, энциклопедию оружия, даёт на вынос. Хотя, что я ненавижу так ненавижу – работу в библиотеке. Подклеивать старые книги – бля! Картонные обложки такие мерзкие на ощупь, особенно, если коснуться их ногтями. Даже железо по стеклу не так мерзко, как ногтями по старому картону. В последнее время Игорь часто зависает здесь с этой новенькой. Вот и что он в ней нашёл такого, что едва не рискнул ко мне в тумбочку залезть! Это не только «по понятиям» последнее дело, это мой личный принцип – если я говорю, что что-то – моё, значит, никто трогать не смеет. Или придётся прибегать к непопулярным мерам. Это ещё с общей спальни пошло. Просто такое если раз спустить, то потом всё. Будет у тебя не тумбочка, а проходной двор. Однако в библиотеке Игоря тоже не наблюдалось. Я собирался идти дальше, но вдруг почему-то вспомнил, как однажды, вот так сто лет назад, ещё октябрь стоял на дворе, я пришёл в библиотеку, а здесь Макс сидел, тоже с Игорем. Вот за этой вот партой и что-то обсуждали. Я вспомнил, как он ко мне обернулся и глядел снизу вверх. Макс, Макс, я вспоминал его всё время. Каким он был, что говорил, что делал. Не мог его забыть и не хотел. Забыть его, как он говорил, как улыбался, как он пах, как целовал меня – это как потерять что-то очень ценное, настолько ценное, что больше никогда и никак не вернуть. Как выбросить в океан гигантский драгоценный камень. Нет, я так не могу, хотя каждый раз, когда я его вспоминаю, что-то дёргается внутри. Как заноза. Я думал о Максе, когда подошёл к столу библиотекарши. Меня как будто лунатило: я наяву видел – Макс сидит за столом и улыбается. – Что-то взять хочешь? Англо-русский словарь только один остался, из него листы выпадают… – Нет, Елена Евгеньевна. Мне книга нужна, – вот и какой чёрт меня тянет за язык? – Эта, как её… «Вера и любовь», мы её по программе проходим. – Что-то не помню такой в программе, новая какая-то, что ли? – библиотекарша сняла свои очки (они у неё на шнурочке) и стала протирать. – Автор-то кто? – Не знаю. Там должно быть что-то про бога. И, – я напряг память и Макс, сидящий на кровати с книгой, нарисовался отчётливо, как кино, – про тьму, которая там пришла откуда-то… – Так ты «Мастера и Маргариту» Булгакова, наверное, имеешь в виду! – Ну да, конечно, именно её. – Мне захотелось дать самому себе подзатыльник. Бля, вера и любовь – надо же было такое ляпнуть! Это всё Игорь со своей Аней и Люська с её днём всех влюблённых совсем мне голову задурили. – Сейчас, конечно, хорошая книга, – библиотекарша ушла к стеллажам и я слышал, как она бормочет себе под нос «Тьма, пришедшая со Средиземного моря накрыла ненавидимый прокуратором город…». На стене висел вышитый портрет Пушкина (ну уж Пушкина-то даже я в лицо узнаю!) и часы с фальшивым маятником, который сейчас был неподвижен – батарейка, должно быть, села. – Вот, пожалуйста. «Мастер и Маргарита», автор – Михаил Афанасьевич Булгаков. Максу нравилась эта книга. Я помню, как он лежал, читал её, а я держал его за ногу и тихонечко гладил. Как он потом читал мне отрывок оттуда. А потом… Нет, не надо сейчас об этом. Игоря я нашёл, он с кислым видом шарахался по этажам. – Чего печальный такой, колись! – Да так… – Игорь смотрел куда-то вдаль, – ты не поймёшь. – Да уж, я у тебя никогда не могу понять. Колись, говорю! – я ткнул его под рёбра. – Блин, больно… Отстань, чего тебе надо? – Домашку по русскому. Там вообще какой-то беспредел. Пошли-пошли, ты всё равно нифига не делаешь. Игорь сидел, ковыряясь в моём домашнем задании, периодически глядя в окно, в котором нифига всё равно не было видно – стекло замёрзло больше, чем до середины. Как в туалете раньше закрашивали. Я сидел, закинув ноги на стол, качался на стуле и пытался читать книгу, которая так нравилась Максу. Пока ничего понятно не было, хотя текст читался достаточно просто. – Что читаешь? – Игорь перестал высматривать в окне открытый космос и соизволил посмотреть на меня. Я вдруг заметил, что он, кажется, похудел и под глазами синяки страшные. – «Мастера и Маргариту». – Чего это ты? Ты вроде такое не любишь? – Да так… – я покрутил рукой в воздухе, – повышаю культурный уровень. Слушай, а ты не приболел часом? Что-то хреново выглядишь. – Я… – Игорь прикусил ручку. – Да нет, я просто так… А чего это ты решил за Булгакова взяться? – Да так совпало. «Потому что эта книга нравилась Максу, потому что он читал её и улыбался. Потому что мне хочется хоть немножко его жизни. Потому что я каждое утро просыпаюсь и вспоминаю, что он уехал и не просто уехал. Он уехал, потому что где он и где я? Он умный, красивый, богатый. Мне всегда было плевать, кто там кто, сколько у него бабок и какие понты, но Макс… Он особенный какой-то. Не знаю, что со мной было бы, если бы я вот так точно бы узнал, что ему плевать на меня. Вообще. Если бы сидел, как последний лох, ждал бы звонка, а он бы не звонил. Я не знал и не думал, что бывает больно не потому, что бьют, а потому, что просто кто-то уехал, больно внутри, каждый день, каждый час и ничего нельзя сделать. Потому что там, где Макс сейчас, я – урод и нелюдь – ему точно не нужен. А я… Я бы всё, что угодно, для него сделал. Что угодно. Но я ничего не могу, кто я, действительно? Я ничерта не знаю и не умею, у меня и нет ничего. Пока он был здесь, это было не так заметно, но там, за пределами интерната, совсем другой мир, и в нём я – я сейчас вообще никто. Макс же… Всё, что у меня есть – это то, что я про него помню, то, что у нас с ним было, и даже если никогда такого уже не будет, не важно. Просто помнить, постоянно помнить, каждый день, каждую ночь». – Случайно попалась. Так что там с моей домашкой? – Делал бы ты сам её, а? Вот закончится школа и, если ты куда-нибудь поступишь, кто тебе будет делать русский, а? – Игорь что-то нервный какой-то. – Кто-нибудь, – я отмахнулся, вчитываясь в текст, – надо же, тут написано, что есть пять доказательств существования Бога! Это правда? – Да, наверное… – Игорь покусал ручку. – Честно говоря, не знаю, что это за доказательства. Слушай, дай сосредоточиться! – Да что ты такой беспокойный-то, точно не приболел, а? Может тебя достаёт кто? Ты не молчи… – Слушай, ну что ты мне в душу лезешь, а?! – Игорь вдруг захлопнул тетрадь и повернулся ко мне. – Ты всё равно не поймёшь, потому что тебе плевать, всегда и на всех плевать, на то, кто что чувствует! Если тебе, нафиг, ничего не надо, это не значит, что все остальные такие же! – И всё-таки попробуй, – я закрыл книгу, держа палец между страницами, глядя, чем бы заложить. – Вдруг я пойму, я вроде не тупой. – Да как ты поймёшь! Для тебя все – дуры и суки, ты ко всем девушкам относишься, как… Ты не понимаешь, что значит влюбиться! – Игорь закрыл лицо ладонями. – В Аньку! Ты втюрился в новенькую! Ну?! – я даже книгу отложил. – Не, серьёзно? – Да пошёл ты! – Ой, бля, ну нифига себе! – честно говоря, я с трудом себе представлял. – И чего она? – Стас, ты совсем ничего не понимаешь? Да ты… – от следующего заявления я чуть со стула не уебался кувырком с разбега, – вот повзрослеешь – поймёшь! – Ой, блин, послушайте старпёра, дядюшку Игоря Андреевича! Щас он челюсть вставит и расскажет нам сказок… Ну, что ты мечешься, как очумелый? Кто тебе, блин, мешает? Вон, на Вовчика посмотри… – Много Вовчик в этом понимает! – Ты прямо всё понимаешь! – Игорь меня в последнее время моду взял выбешивать. – Прямо самый умный! Если ты такой весь из себя прямо невъебенно умный, то чего с нами, дураками, сидишь? Со мной, тупым уродом, в комнате живёшь? Иди к умным! К этой Ане, кобыле борзой, и братцу её уёбищному! – Знаешь, если бы ты хоть раз влюбился по-настоящему, а не просто трахаться захотел, ты бы меня понял! – Игорь бросил ручку. – Только ты… Тебе лишь бы потрахаться, причём плевать с кем, ты даже… – Даже что? – Даже с Максом мог, – Игорь прикусил губу и не смотрел на меня. – Тебе вообще, по ходу, всё равно, что за тело, в которое суёшь. Я сделал русский, вот, пожалуйста, а теперь оставь меня в покое! Подорвался и сбежал, а я долго пялился в пространство, думая, чего мне больше хочется – отпиздить Игоря или поговорить с ним. А потом отпиздить, просто, чтобы знал. В итоге я решил выдать ему пиздюлей чуть поздней, чтобы не расслаблялся и не борзел. Про Макса я ему ничего говорить не собирался. Это только моё дело. Больше ничьё, даже Максу я ничего не говорил. Вообще тупо это, наверное, как-то – парень парню говорит… Ну, допустим, «я тебя люблю». Нет, вообще никак. Я сидел, глядел в замёрзшее окно. За окном темнело – кажется или день длиннее стал? Наверное, кажется, рано ещё, начало февраля только. Представлял себе какую-то такую абстрактную ситуацию – вот, типа, я и Макс где-то одни, и тут я такой беру и говорю ему: «Я тебя люблю». Не-не-не! Нахуй! Бля, даже в мыслях стрёмно как-то. Я в фильмах такие моменты просто ненавижу, иногда прямо хочется в телек чем-нибудь тяжелым швырнуть, чтобы они там заткнулись. Ужасно мерзкое ощущение. «Любовь» вообще звучит как-то стрёмно. А если написать? Не, ещё хуже получилось бы… Да и что писать? Никаких слов в голову не приходит. Я покосился на книжку. Может там что умное написано? «Вера и любовь», надо же такое вякнуть, хоть бы Елена Евгеньевна не рассказала никому! Я отложил книгу – никуда она не денется – и начал переписывать русский язык. Блин, написать-то Игорь написал, а объяснить не успел, свалил, удод придурочный. Нет, определённо, давно я ему пиздюлей в воспитательных целях не выписывал, совсем охамел. Зал стоял закрытым, тренировки обломились и я шароёбился по этажам. Читать не получалось – настроения не было, хотелось двигаться, драться, бегать. А куда тут побежишь? На днях опять шёл снег, завалило всё к чертям собачьим, вон, сугробы с меня ростом. – Комнин, эй, Комнин! Слышь, тут базар есть, – фамилию говорившего я не мог припомнить. Из Таримовской кодлы, кажется, он в начале этого года к нам пришёл, девятиклассник. – Гамзат просил зайти, говорит, новости интересные. – Чего? – это было вообще что-то совсем новенькое. – А харя у него не треснет? – Слышь, он сказал, по-любому зайди. Это насчёт чего-то, о чём кто-то с ментами говорил, и там ещё что-то важное. Чтоб ты один пришёл ещё. – Ладно, я зайду через час, у меня дела, – вообще-то, никаких дел у меня, нафиг, не было, но, блин, не бежать же сразу. Пусть ждёт, если ему так надо. Я отправился искать Вовчика, сообщить, что кое-кто общаться хочет. Если Таримов вздумает шутки шутить, мы его из окна выкинем башкой вперёд. Таримов жил в комнате на троих человек – раньше с Азаевым вдвоём, теперь с какими-то ещё хренами. Я тут раньше никогда не был. Комната как комната, на стенах голые бабы и какой-то странный трёхцветный флаг: красно-голубо-зелёный. Шкаф без одной дверцы, стекло в окне треснутое, скотчем заклеенное. Таримов сидел в белой футболке с английскими буквами «D&G» (раньше я эту аббревиатуру расшифровывал как «Дебил и Гондон», но Макс говорил, что это фирма прям-таки заебенно крутая), больше никого не было. Ага, значит залупаться не будет. – Садись, Стас, разговор серьёзный будет. Коньяк будешь? Хороший, не палёный. Мне дядя привёз. Я кивнул. Коньяк? О как! Коньяк он разлил в маленькие, первый раз такие вижу, пластиковые стаканчики не больше кукольных чашек. Некстати вспомнился Макс, как мы виски с ним из кукольных кружек пили, а как тоже коньяк, херовый, на морозе, когда шашлыки жарили. Как он морщился и задыхался, но всё равно пил, а потом улыбался так, как будто ничего в жизни больше плохого не будет, будет только сплошь хорошее. К коньяку полагалась какое-то вяленое мясо, сухой кальмар и виноград. Да и сам коньяк ничего, глаза от него не слезились. Я молчал, ждал, когда он заговорит. У Таримова странное лицо – то ли волосы как-то не так растут, то ли ещё фиг знает что, но у него лоб кажется узким, и глаза на лице как-то странно расположены, а брови почти срослись. А волос на руках, ё-моё, куда больше, чем у меня, и они чёрные. – Короче, говорила мне Люсьена, что ты интересуешься, кто мог с ментами начать тут базарить. – А кто не интересуется? Ты сам правила знаешь. Таримов тут меньше, чем я, но правила, конечно, знает. Какие бы у нас тёрки между собой ни были, хоть до смертоубийства, но никто никому ничего не говорит. Ни учителям. Ни проверкам и соцработникам всяким. Ни, тем более, ментам, это вообще западло полное. Это правило, в отличие от многих, не такое уж и тупое. Я тоже не люблю, когда в мои дела кто-то из старших лезет. Я свои дела решаю сам. – Знаю. И тут не только в правилах дело, – глаза у Таримова были чёрными, на пальце красовался перстень-печатка. Интересно, «голда» или позолота? – Тут вообще тема мутная. Он проглотил коньяк, отщипнул виноградинку. – Это Азаев. – Да ладно? – честно говоря, я удивился. Я, конечно, от «отвратника» этого всякой пакости ожидал, да и чуял, что он с дириком что-то трёт. – С чего бы мне тебе верить? – Отвечаю. – Отвечать на уроке будешь. Он же вроде твой друган? – Да какой он мне, нахуй, друган, чечня беспонтовая! Пидор он!.. Я хлебал коньяк и внимательно слушал. Оказывается, ещё в начале года Азаев, Таримов и прочая шобла договорились с директором о хороших результатах на ЕГЭ – не забесплатно, само собой. Сумма была вполне подъёмной. А потом Таракан запросил больше. И Азаевские предки, вместо того, чтобы держать круговую оборону, согласились. – Теперь и с нас он столько вымогает, собака бешеная. Типа, за меньше хер вы получите. Сука этот Азаев, так козлить! Там с ним ещё несколько мудил согласилось и думают теперь, что все ему бабки потащат. А Азаев… Он давно с директором какие-то мутки мутит, тогда ещё, на каникулах, когда нож достал. Я ваще нихуя не понял, чё тогда вышло, только ведь чего-то у них не срослось. Он злой на тебя был и на этого пидора московского, всё говорил, что, типа, отомстит. Только к этому, как там его, Религину… – Веригину. – Вот, хер бы он к нему сунулся. Тот сильно блатной был, как я понял, хоть и пидор. А вот ты… – А что я? – я протянул стаканчик, Таримов налил мне ещё коньяка, да не жалеючи. Я чувствовал его одеколон – какой-то очень сладкий запах, который застревал в горле. Как будто много фруктов и цветов в душной комнате. – А тебя он сильно ненавидит. – И пускай. Я его, мудака, тоже терпеть не могу. Если у него проблемы – пусть подходит. Я ему поясню за жизнь. – Ща, конечно. Ты его тогда чуть не прибил на покере, он со страху чуть не обосрался. Он к тебе не сунется. Но тут кое-кто из девчонок наших разговор интересный слышал. Вроде недели через две тут его братаны приедут… – Это боевики которые? – вспомнил я эту байку. – Хуй собачий они боевики. Одного вроде за угон садили, у другого просто хулиганство. Короче, братья его и ещё какие-то перцы. И искалечат тебя нахуй. Я смотрел на бабу в высоких красных сапогах, с раздвинутыми коленками, сидящую на низком белом диванчике. Интересно, смог бы я её трахнуть? Не знаю, может, если бы постарался… Макс говорил, что может, только ему не в кайф. Понимаю. Если выбирать между этой бабой и парнем – допустим, типа Вовчика, то я предпочту парня, стопудово. А если выбирать из парней, то я, конечно, предпочту Макса… – Таракан обещал им помочь. Так что два варианта есть – либо тебе когти рвать отсюда, либо… – он прищурился, заглядывая мне в глаза. – Либо мне думается, что сильно охуел Азаев. Надо его наказать. Так, чтоб он, блядь, сам съебался куда подальше. Я кивнул, продолжая молчать. Я понимал, что он имел в виду, говоря «наказать». Унизить. Опустить. – А чтоб он не рыпался… – Таримов тяжело встал с кровати и подошёл к тумбочке. – Глянь, что есть. Это была ручная видеокамера (вот везёт мне в последнее время на «сам-себе-режиссёров»), не такая, как у физрука, побольше немного. – На плёнку запишем. А то мало ли что ему в голову придёт. – А не боишься, что он тебя из-за этой плёнки порежет? – я одним глотком допил коньяк. – Не, не порежет. Он трусливая сволочь. Ты бы – да, – Таримов убрал камеру, – да ты бы и резать не стал. Придушил бы. Я бы тебя опускать не рискнул. – Это почему же? – Да так, – он достал сигареты, протянул мне одну. Я взял. Зажигалка у Гамзата была понтовой – серебряная, с каким-то золотым рисунком. – Тебе ж всё похуй, беспредельщику. Поморщишься, отряхнешься, а меня потом найдут в лесочке через месяц, если вообще найдут. Спасибо, я ещё поживу. – Хороший у тебя коньяк. Коньяк был действительно хорошим. От него было тепло в желудке и груди, и это тепло сохранилось до самого отбоя. Игорь, хоть и страдал хернёй, а всё равно припёрся, когда я уже проветрил комнату и теперь лежал в постели, рассматривая кольцо с зелёным камнем. В голове так и крутилось кино, как я подхожу к Максу и надеваю ему кольцо на палец. Без слов, без всего. И он тоже промолчит в ответ, ничего тупого не ляпнет, просто будет смотреть на свою руку и улыбаться, как только он умел. – Чё так в комнате холодно… И зачем тебе это кольцо, ты же его не носишь и не будешь. – Нравится, вот и всё. Может подарю кому потом. – Ага, конечно. Не забудь ещё рассказать этому кому-то, что коробочка – украденная. – Я её не крал, ты отлично знаешь. – А как это называется? – Игорь выключил свет и залез под одеяло, забренчали пружины. – Она меня теперь всё время докапывает… Мы ходили искать кулончик и не нашли, это же надо было так со всей дури зашвырнуть! – Ну ещё бы вы нашли! – я мяч баскетбольный так бросаю, что он через весь зал летит, от стены отскакивает и обратно прилетает, а тут какая-то висюлька. – И вообще, чего ты паришься? Возьми бабки, попросись на выходные, купи ей «цацку» и подари на этот, как его… День святого Валентина! – Знаешь, что?! Она, вообще-то, не такая! – А ты просто попробуй, а потом ной, такая-не такая, послала-не-дала! – Не в «цацках» же дело! – Ну, ясен хер, – я закрыл коробочку и поставил её в тумбочку. Пусть только тронет кто – пальцы по одному переломаю. – Не в «цацках» и не в «мацках». Просто пока не сделаешь, можно, априори, считать, что у тебя нихуя не получается. А если бы я себе кого-нибудь выбрал, я бы всё делал, что мог, и не думал, что я чего там не так. – Вот что, блядь, в тебе бесит, так это то, что ты всегда думаешь, что всё про всех знаешь, и только ты один самый умный и правильный, – Игорь безбожно скрипел кроватью. – Ну, ничего, живу же как-то. Ты, давай, насчёт Валентина я это серьёзно. Дискотека будет, то-сё. Рэю маякни, он вам медляк какой хочешь сбацает, ну, там я не знаю… А мне мозги не еби, и без того проблем хватает. – Ой да какие у тебя там проблемы, что, спортзал опечатали, горе-то какое прямо! – Такие у меня проблемы! Тебе знать не надо. А если не перестанешь крутиться и в подушку хныкать, я ща как встану!.. – Ладно-ладно, я сплю.