Любовь без поцелуев

– Сдаём, сдаём работы на проверку… Зачем мне этот чистый лист? Я знаю твою фамилию и класс! Вообще не понимаю, зачем с таким отношением нужно было идти в одиннадцатый! Шли бы тихонечко в ПТУ и не занимали здесь койки, а то ничего не хватает! И подписываем, подписываем, я не обязана тут графологией и хиромантией заниматься! – Что такое графология? – спросил я у Игоря от нефиг делать. Свою работу я уже сдал и теперь посматривал на Вовчика – тот чего-то тупил, хотя чего там тупить, всё просто. – Наука о почерке. Вроде по почерку можно угадать, что за человек. – Что, правда? – эта мысль мне как-то не понравилась. То есть, кто-то посмотрит на мой почерк и всё про меня поймёт? Как-то не катит. Интересно, а изменить почерк так, чтобы про тебя думали что-то особенное, реально? – А фиг знает! Одни говорят – да. Другие – что это такая же херомантия, как хиромантия, – Игорь сегодня что-то прям весёлый был, в Москве все бомжи сдохли. – Я в это не очень верю, хотя, кто знает, взялось же это откуда-то… Физкультурный зал открывают, я слышал? – Типа того. Насчёт физрука никто ничего не рыпался. Повесился – и всё. Бывает. Вещи его жена увезла. Ленку тоже не нашли – хотя, казалось бы, не так уж сложно его с кем-то спутать, но, думаю, не особо-то и хотели искать. А может и прибили его уже где. Про «физру» много чего говорили – то, вроде, кого-то наняли нового, то, что будет «психичка» наша её вести (ага, вести, она и так уже кучу всего «ведёт»), то, что её вообще не будет. – Что, вечером идём в зал? – Вовчик наконец-то расстался со своей работой и мы отправились на «литру». Мне было даже немного интересно – сегодня мы начинали изучать роман «Мастер и Маргарита», который я позавчера дочитал. Ну и чтение! Автор, интересно, тоже, как поэты Серебряного века, кокаин нюхал? Местами такой бред… Ну вообще бред, то есть. И мы это по программе проходим? Вот это всё? Про голых летающих баб и огромного кота… и про сатану?! Но кое-что мне реально понравилось. – Мне надо аппаратуру новую проверить, – Рэй смотрел в пол. – Ой, да что там её проверять? Работает – работает, не работает – значит, нет. Ну или в другой раз проверишь, до четырнадцатого ещё время есть. – Да? Ну ладно, – теперь Рэй смотрел в стену. Бля, поверить не могу, что они с Вовчиком… Вовчику вообще не стрёмно? Мне иногда жутко хочется его расспросить, прямо язык чешется, но не хватало мне ещё начать эти бабские разговоры «кто-с-кем-и-как». – Ну что, дочитал книгу? – поинтересовался Игорь, когда мы дошли до класса русского языка и литературы, всё-таки решив, что идём тренироваться и больше никуда. – И как… Он тут же заткнулся – из класса выходили близнецы Муравьёвы. Ладно, Аня эта... А я бы смог трахнуть её брата… Блядь, да что за хуйня неостановимая мне в последнее время в голову лезет? Превращаюсь в пиздюка озабоченного. Надо идти сегодня в зал, непременно! И так там устать, чтобы до кровати только доползти! …Или потрахаться… – Заканчиваем разговоры, достаём тетради… – Тамара Ильинична, а у меня тетрадь пропала! – Сама виновата, сколько вам говорили следить за вещами! Возьми у кого-нибудь листочек. Итак, следующие пять уроков программа отводит на изучение гениального романа одного из самых знаменитых писателей двадцатого века – Михаила Афанасьевича Булгакова. Записывайте… Я рисовал в тетради косые крестики и думал о Максе. Когда не было мыслей о чём-то конкретном, я думал о нём. Просто машинально всё возвращалось к нему. Я думал о нём, просыпаясь и выходя в холодный коридор, думал, умываясь, завтракая. Думал на уроках, когда каким-нибудь дебилам объясняли по сто раз одно и то же. Думал, бродя по небольшой очищенной от снега площадке, глядя, как с насыпанных вперемешку пресованного снега, льда, грязи и ещё хер знает чего с воплями скатываются всякие придурки малолетние. Вот дебилы, хотят кататься – пошли бы и горку себе сделали! Шланг есть, вода есть, мозгов нету. Я думал о Максе за обедом, разглядывая плавающий в супе лук, – и почему Макс его так не любил? Я думал о нём, загоняя в замок гаража, где стоял автобус для преподов, особым образом изогнутый гвоздь; я думал о нём, пробивая дыры в проржавевшей трубе одного из туалетов; думал, выдавая пиздюлей Игорю… Когда читал книгу, тоже думал. Особенно на некоторых моментах. Конечно, мне и без Макса было о чём подумать. О том, что сказал мне тогда Таримов. Вряд ли он врал, очень вряд ли. Я давно стал за Азаевым что-то такое замечать, такую… гнилинку. Только это не пятнышко сверху. Это, наоборот, изнутри пробивается. Вот, значит, что он придумал. Родственничков своих звать! Ну да, приятели-то его основные – Таримов, Асланбек и прочие, кто попиздже, разосрались. Директор… А что директор? Видать, совсем ему припекло. Он знает. Ну, как знает? Предполагает, догадывается, уверен, но доказательств у него нет. Может и Таримов о чём-то догадывается… – И всё же я в очередной раз спрошу: кто-нибудь читал «Мастера и Маргариту»? Чувствуя какое-то идиотское желание улыбнуться, я, вместе с Банни, Игорем, Рэем и ещё парой человек, поднял руку. Кое-кто оглянулся на меня с удивлением, похмыкал. Училка чуть рот не раззявила. – Надо же! Неужели на спор? – Просто по приколу. Нет, а что! Я что, читать не умею? Я, кстати, довольно быстро читаю, быстрее Вовчика во всяком случае (ну, про таких умельцев-читальцев, как Игорь или Банни, я молчу, у них чтение – смысл жизни) и почти сразу запоминаю прочитанное. – Взял и прочитал. Весь класс на меня пялился теперь, как будто прочитавший книгу человек – это что-то невероятное. Впрочем, я сам с себя фигею. Взять и прочесть такой бред. А всё из-за Макса. – И как тебе? – Нифига не понятно, – признался я. – Ну, местами понятно, а местами вообще «трип» какой-то. – Ничего удивительного, – отмахнулась Тамара Ильинична. – Итак, записывайте: «Структурные особенности романа…» Тоска. Надо же, даже изучение книги, в котором есть сатана, говорящий кот, ведьмы, покойники и рубли, превращающиеся в баксы (этот момент меня особо удивил), такое занудство. Я посматривал в окно. Или мне кажется, или солнце всё-таки немножко по-другому светит? Это бывает в конце зимы – смотришь и вроде кажется, что что-то изменилось. Не знаю, что. То ли лучи под другим углом, то ли свет ярче становится. И понимаешь – зима заканчивается. То есть, конечно, нихрена она не заканчивается. Впереди ещё февраль – самый длинный и самый короткий месяц в году, а там ещё март, когда то всё тает, то наоборот. Но всё равно. Уже понимаешь, что весна наступит. А в этом году я ждал весну сильней, чем обычно. Не знаю, почему. Ну, во-первых, мне исполнится семнадцать. Вот. А то Максу уже есть, а мне нет. Во-вторых… А что во-вторых, я точно не придумал, но, всё равно, весну почему-то ждал. Когда растает всё нафиг и можно будет ходить без шапки в лёгкой куртке… Она мне, интересно, ещё как раз? – Комнин, можно немного внимания на доску? Если ты, как говоришь, читал роман, то можешь озвучить нам, какая, по-твоему, в нём мысль основная? Ну, это запросто. – Трусость – худший из пороков. Эта фраза мне понравилась. Действительно, она была намного интереснее говорящих котов. Я и сам всегда думал что-то такое, но Булгаков это сформулировал лучше всего. Трусость… и слабость. Вот самое мерзкое. Ненавижу людей, которые меня боятся. Уроды. Твари дрожащие. Вот Макс не боялся. Он не был ни трусом, ни слабаком. Да, он вёл себя порой, как тот ещё придурок, просто стукнуть его хотелось, всякую чухню нёс, парился из-за всякой ерунды, на которую я в жизни бы внимания не обратил, – из-за формы, из-за цвета стен, из-за лука в супе и из-за того, что учителя про него думают, татуировка у него была дебильная, шмотки пидорские… Но он не боялся. Видел же, какой я урод. И не боялся. И глаз не отводил. Лёжа по ночам, глядя в потолок, я вспоминал, как в первый раз его увидел, – ещё тогда, в туалете, когда он пытался меня переглядеть, и думал – вот ведь я дурак, чего я столько тупил? Если бы знал… А я нихрена тогда не знал, хоть и думал, что по жизни самый умный, а знал бы – подошёл к нему прямо тогда и там бы и поцеловал его. Поцеловал… Когда я вспоминал, как целовал Макса, внутри что-то дёргалось. – Ну, что ж, книгу ты, похоже, и впрямь, читал. И это всё, что ты оттуда вычитал? – Ну… Жадность фраера погубит. Это я к тому, что они там забесплатно хотели то бабла, то шмотья, ну и на… Обломилось им. Только вот непонятно, зачем? – Что – зачем? – Тамара Ильинична смотрела на меня так, словно хотела, чтобы я поскорее заткнулся. – Зачем дьяволу всё это устраивать? Ну, с деньгами, шмотками там… – Надо было внимательнее читать. Ладно, пишем дальше… – А правда, зачем? – спросил ещё кто-то. – Я вот начала читать и так и не поняла, как там всё связано. Сначала один под трамвай попадает, потом какой-то цирк и тут же эта Маргарита… Я попытался представить себе, что я сижу на сцене в кресле (в цирке я был только один раз и мне там не особо понравилось), а всякие придурки пялятся и ждут… Фокусов, чудес… Как там было? «Чёрной магии и её разоблачений». Чтобы сначала фокус, а потом им показали, что и как было сделано. А ты не показываешь фокусов. Ты не фокусник, ты… – Я думаю, он хотел приколоться. Посмотреть, сколько народу поведётся на такой развод. Все повелись. Да и кто бы не повёлся? Это же прикольно, глянуть, какие все лохи. – Я бы попросила тебя использовать на моих уроках другую терминологию. Здесь не ваши, как вы говорите, «пацанские тёрки», а урок литературы! Мы приобщаемся к сокровищнице русской классики! И что ещё, кроме падающих с потолка денег, запомнилось? Было кое-что ещё – один момент. Помню, Макс, читая эту книгу, говорил, что для каждого есть своя особенная фраза, так вот, я их там нашёл аж целых две, но хрен я вслух скажу такое. – История про Понтия Пилата. Это самое интересное. А всё остальное – гон какой-то. Булгаков, случаем, не того? Тоже кокаин нюхал? – Комнин, ты… – Он морфий колол, – подала голос Банни. – Что, скажете, нет? У него даже произведение есть на эту тему. Так и называется – «Морфий». Я читала. Класс захмыкал, а я почувствовал себя дофига проницательным. Я же говорю, «трип» редкий. Тамара Ильинична опять завела любимую шарманку о том, какие мы идиоты и нихрена не понимает в литературе, а я сидел, пытаясь понять, действительно ли солнце светит по-другому, и раздумывал над второй важной для меня фразой из «Мастера и Маргариты». Может ли быть… Игорь отвечал, говорил, что его больше всего заинтересовала история Мастера, что-то про преследование писателей в Советском Союзе, про Булгакова. Я вспомнил, что Игорь и сам что-то пишет. Странно, а мне он никогда не показывал. Наверное, показывает этой Ане. И тоже воображает себя мастером. Ну-ну. Нет, всё-таки литература – это не моё. До самого вечера я никак не мог собраться с мыслями. Нужно было, вроде, сделать массу всего и обдумать кучу вещей, а у меня мысли перескакивали с одного на другое. Прежде всего надо было подумать об Азаеве, о том, что с ним делать. Ну, что именно – это я хорошо знал. Такое и раньше делали. Нечасто, конечно. Не так, как это на «зонах» делают – ну, то есть, как говорят, что делают. Никто не рискнёт выебать кого-нибудь, чтобы «опустить», если речь не идёт о таких конкретных пидарасах типа Леночки, Червяка, Мыкова… А вот парня типа Азаева… Хотя…. Он мне не нравился. Ни на рожу, ни вообще никак. Но я представил себе его в сортире, привязанного за руки к батарее… Или нет: лучше, когда запястья привязаны к лодыжкам, во рту какой-нибудь кляп… Да, блядь, я бы трахнул его. Не так, как Макса, которого я готовил, обнимал и прижимал к себе, и целовал, а потом отсасывал ему, чтобы не мне одному было приятно. Азаева я бы выебал в туалете, как пидора последнего, и там бы и бросил, чтобы утром все на него полюбовались. Потому что одно – наши с ним тёрки, а другое – старших в это впутывать. Это последнее козлячество. Я бы выебал его, просто, чтобы он знал, кто тут, сука, главный, чтобы знал, что мне плевать и на его с директором дела, и на его родню, и на месть. «Дирика» подтащил, родственничков своих. А один на один… Но я, конечно, делать этого не буду. Всё пройдёт как обычно. – Все на дискач упрутся, – сказал мне вечером Таримов. – Я ему стрелку забью, там его возьмём. От тебя кто будет? – Вовчик, Рэй… Дёма тоже. – Этого-то нахуй, лет ему сколько? А не сблеванёт? – Да не, он парень крепкий. Пусть учится. А ты что?.. Итак, место и время были определены. Раньше я бы только об этом и думал, а сейчас мысли всё время возвращались к Максу. Где он там? Чем занят в Москве? Уж, наверное, у него всё хорошо. Он живёт в роскошной квартире – мне упорно представлялась кровать со столбиками и занавесками (или как там это называется), со всякими позолоченными завитушками и шнурочками), прислуга готовит ему еду, водитель возит в школу. Ему там ничего не грозит. Он – сын богатого отца, и всякие тупые уродливые мрази вроде тех, кто живёт здесь (вроде меня), не попадаются на его пути. Там есть, кому позаботиться о нём, там ему есть, с кем… На этой мысли становилось так мерзко, что хотелось что-нибудь сломать. Или кого-нибудь прибить. Потому что я не дурак, понимаю. Там, в Москве, я бы был ему никем. Мы бы в жизни не встретились, не познакомились, да меня бы к нему и близко не подпустили! Вот Игорь – другое дело. Он даже в школе учился той, где Макс сейчас учится (блядь, иногда мне хочется прибить Игоря!). Игорь, правда, натурал… А Вовчик, падла такая, бисексуал! Это же, блядь, надо! Интересно, а другие такие у нас тут ещё есть? Да есть, это стопудняк. Кроются, тихарятся… А хочется. Как мне теперь – того же Вовчика или Игоря. Раньше в голове какой-то барьер был, нельзя и всё тут. А теперь, после всего, он делся куда-то. Да. Но Макс, Макс… Вечером мы пошли в спортзал. У меня было очень странное чувство. Тогда, ночью, когда я зашёл сюда и сооружал петлю, я не чувствовал ничего, кроме азарта. Как всегда, когда я делаю что-нибудь такое. Но теперь, когда мы вошли в зал, я щёлкнул выключателем и все посмотрели в одно место – туда, где раньше висели на растрёпанных стропах гимнастические кольца, у меня было очень странное чувство. Наверное потому, что я никогда не убивал взрослого. Да ещё и не для себя. Те, другие – это да. Долго потом я лежал и думал о том, что эти уроды поплатились. Те, кто сунулся ко мне тогда. Эта сволочь Арямнов. Но вот так… Взрослого человека… И не только ради себя – ради спокойствия Вовчика, я же его в это втянул. Ради Банни. Ради Макса – не знаю, что эта мразюка ему сделала, но намёки мне очень не нравились. Глядя на торчащие из потолка крюки, я вдруг подумал, что впервые сделал что-то такое, по-настоящему значимое и серьёзное. Да, именно так. Значимое и серьёзное. Не школьные разборки, не пацанские тёрки. Я спланировал и организовал убийство взрослого человека. Остальные также таращились на крюки. Сегодня по такому случаю с нами попёрлись даже Пашик с Яшиком. – А говорят, – Пашик задирал голову так, что чуть не налетел на Рэя, – училки требуют, чтоб Таракан сюда этого, как его, священника привёз. Чтоб он, короче, злых духов отсюда изгнал. – Ага, а охотников за привидениями он не собирается вызвать? – заржал Вовчик, который просто обожал этот фильм, особенно момент с зефирным человечком, хотя, по-моему, что может быть гадостней. – Пым пырым-пырым, пырырырырырым… Гостбастерс! Виу-виу! – Ой, да заткнись! Серьёзно, священника? – меня заинтересовала эта новость. – Они что думают, тут привидения заведутся? Блин, куда этот хрен убрал «блины»? – Привидения, ага. Священники. Сказки, блядь, для бедных, – это вдруг Дёма прорезался. – Ты щас к чему? – Да так… – Дёма отмахнулся. Мы достали штангу и гантели, и я выкинул из головы мысль о всякой ерунде, показывая Дёме, Пашику и Яшику, как именно надо с этими снарядами управляться: – Нет, вот так… А так без толку ей махать, нужен жёсткий упор… Потом в душе, когда я уже помылся, а вторая смена заступала, я тормознул Дёму. – Что за хрень? На ноге, там, под ягодицей, у него здоровенный шрам был. Не замечал раньше. – Да так… Собаки порвали. – Тьфу, бля, – собак я не особо люблю. Я животных вообще не особо. У нас тут собак нет. Не приживаются. Всегда найдутся те, кто любит над животными издеваться. Не понимаю этой радости. Помню, это был девятый класс, осень, листья сгребали в кучи и жгли. Я шлялся по территории, обдумывая какие-то очередные интересные идеи, как вдруг запахло палёным – мясом и волосами. Я заинтересовался. Источник нашёлся быстро – за стеной из здоровенных блоков (не знаю, что там было раньше) один великовозрастный долбоёб мучил собаку, которая жила у нашего сторожа. Она была привязана за лапы, по ходу, перебитые, к вбитым в землю колышкам, морда замотана проволокой. Рядом горел костерок, на котором этот утырок раскалял тонкий железный прут и прикладывал его к собаке. У неё уже были сожжены глаза и морда, но она была ещё жива. Я смотрел на этого придурка – здоровый, но какой-то рыхлый парень, он был девятиклассником, как и я, но на два года старше. Потом он глянул на собаку и принялся расстёгивать ширинку. Не знаю даже, что именно показалось мне особо мерзким: он сам – здоровый тип с маленькими глазками и раздутой шеей, эта искалеченная, но ещё живая собака, или смесь палёной плоти и шерсти, которая портила холодный запах палых листьев и сухой полыни, но я разозлился. Этого урода, кажется, его фамилия была Чугункин или Чугуев, или даже Чуткин, я уронил на землю одним ударом. Схватил тонкий прут, который он раскалял, и врезал несколько раз, щёку задел так, что кровь пошла, а потом размахнулся и распорол ему руку. Он завыл и отполз от меня, хорошо помню, на нём была такая серая синтепоновая куртка с искусственным жёлтым мехом, скоро на серой синтетике показалась кровь, а он полз от меня, елозя толстой жопой по земле, а потом неуклюже встал – сначала на четвереньки, затем на ноги и, подвывая, размазывая сопли, убежал. Собака с замотанной мордой тоже скулила, мерзкий звук. Я сломал ей шею и выкинул за забор, чтобы не ебали нам мозги. Этот слабоумный довольно быстро исчез от нас – какие-то у него в голове особо крупные тараканы завелись. А собак с тех пор у нас не держали. – Это где же ты так? В деревне? – Да типа того. Порвали, когда сбегал. – Откуда? – я заинтересовался. Про Дёму я ещё ничего толком не знал, разве что то, что раньше он полтора года жил в каком-то другом интернате и что «с воли» ему иногда перепадают кой-какие «ништяки». – Только не пизди, что с зоны. – Да не… – Дёма повернулся ко мне. Он был худым, но не щуплым, какие-то мышцы имелись, да и не слабак он, определённо. И наглый, бля, это же надо, против меня сунуться! – Из этого, бля… Поселения сектантского. Мать с батей давно разбежалась, и она потом в секту ушла. К ёбаной святой матери-деве Никаноре. Целая деревня ебанушек в лесу. Там огороды, мастерские, всякая шня. Мясо нельзя, одежду с пуговицами нельзя, всякую технику – нельзя. Розгами лупили и всё такое. Я там два года жил, охуел в край, а потом сдёрнул. Псина меня порвала, ну, я ей палку в глаз воткнул и ушёл. Там потом батю моего нашли, у него новая баба давно, так что я сначала в другом интернате кантовался, а теперь здесь. – Да ну? – сектантов тут ещё не было. – А мать? – А ей и остальным лошунькам ёбаная дева Никанора конец света пообещала, так они там какой-то белены с мухоморами на радостях нажрались. Кто подох, кто просто крышей поехал. Я потому и свалил, когда узнал. Там пацанов, кроме меня, человек пять было, я самый старший – мне двенадцать как раз исполнилось. Друган у меня был, Шурик, я его с собой звал, но он мать и сестру бросить побоялся. Помер. А ёбаная дева Никанора сейчас то ли в Штатах, то ли в Бразилии, всё никак её выцепить оттуда не могут. – А ты откуда знаешь? Я застёгивал рубашку. Вовчик с Рэем уже ушли, Пашик с Яшиком мылись – я слышал плеск, визги и вопли «блядь, опять ледяная!». Дёма стоял голым, полотенце через плечо, в руках – мыльница и мочалка. – Ну, так я, типа, свидетель по делу. Хоть какой-то, – он плечами пожал. – Остальные – «ку-ку». Для них дева Никанора, шлюха ёбаная, на небо улетела. Ага, улетела, сучка. С нашей квартирой, тачкой, золотом мамкиным… Шурика тоже жалко, весёлый был пацан. Я бы сам эту шлюху прибил бы… – Чего только в жизни не бывает! Ладно. Пиздуй мыться. Нет, не должен сблевануть. А четырнадцатое – Валентинов день – приближалось. И откуда взялась эта лажа? Раньше нихрена подобного не было, выдумали, тоже мне, праздник. Мало, что ли, восьмого марта? Все на это реагировали по-разному. Банни материлась, говорила, что никакого святого Валентина никогда не было, а праздник придумали американцы. Вовчик строил какие-то наполеоновские планы на любовном фронте, вот же неймётся ему! Рэй торчал в актовом зале, зависая над новым проигрывателем, гоняя диски, перематывая изолентой шнуры, что-то вытворяя со своей гитарой – на влюблённости ему было похуй. Зато Игорь мне все нервы истрепал. Аня то, Аня сё… А недавно съездил на выходные в город, взяв свои деньги, которые у него были с покера, и привёз… золотую цепочку с подвеской в виде бабочки! А к ней – какую-то особо замудрёную шкатулку с розочками и рюшечками (такое я точно не возьму). Это же стоит дохренища! А он только и ходит, причитая: «А вдруг она откажется? Просто не возьмёт? Ах, ты знаешь, она такая особенная… Ещё решит, что мне от неё нужен только секс, а мне не нужен… То есть, конечно… Но она такая!» Страдалец, блядь. Интересно, когда Макс здесь жил, я таким же ебанутым выглядел? Но я думал не о всякой там романтике-хуянтике. Я думал об Азаеве. Мы сталкивались с ним постоянно, и он постоянно пытался меня достать. Это давно уже идёт… Да с тех пор, как я тут. Эта макака с чего-то решила, что все ему должны за так. Ну, такого в жизни не бывает. Любишь залупаться – люби и поясняться. Если я хочу, чтобы меня уважали, я над этим работаю. По-разному. Одному пиздюлей дать, про другого что-нибудь интересное узнать, третьего в карты обыграть, а с четвёртым закорефаниться. Никто не будет уважать человека, который просто припрётся и заявит: «Я – Хуй, великий и ужасный, а вы все быдло». Со своими Азаев ещё как-то разруливался, не знаю, а вообще… Поэтому он на меня всё время наезжал, а в последний год стал просто невыносимым. Что ж… Ко дню этого самого Валентина я стал таким заёбанным, что даже говорить нормально разучился, и все слова у меня обрели приставки от «хуй», «блядь», «пизда». Тут то Игорь со своей Аней, то Рэй с Вовчиком, которым, видите ли, с дискотеки уходить не хочется. Ничего не знаю! В этот день все ебанулись знатно, особенно те, кто помладше, со всякими там валентинками-хулентинками. День только к обеду подошёл, а по школе уже валялись клочки листочков в клеточку, позорно заштрихованных красным «фломиком». Валентинки получше оставлялись себе – девки таскали их, как веер, всё время оглядываясь. Потому что те, кто этих валентинок не получил, считали своим долгом вырвать раскрашенные бумажки, порвать, а ещё лучше – быстро забежать в сортир и бросить их в унитаз. Пацаны делали вид, что им всё пофиг, но, получив свой клочок размалёванной бумажки, начинали оглядываться, пытаясь понять, кого это они так впечатлили. Банни, чтобы, как она сказала «добавить празднику колера» (не знаю, что она имела в виду), изготовила целую уйму матерных валентинок со всякими гадостями и разослала их кому могла, в том числе и директору. Заняться им нечем. Сидя на уроке и глядя на показывающую свои трофеи соседке Люську, я вдруг представил, как бы я дарил валентинку Максу. Это настолько по-идиотски выглядело… Мне что, вырезать её ножницами? Раскрасить фломастером или противно пахнущей гуашью? И написать... что? Что бы я ни написал, всё казалось мне каким-то нелепым. Не было у меня для Макса слов о любви. Любовь была, а слов не было. У меня ничего для него не было. Ничего, что надо такому, как он. Потом я вспомнил про кольцо. Да, так бы я и сделал. Я бы надел ему на палец кольцо. Оно, конечно, дешёвое, но всё же лучше, чем кривая бумажка с дурацкой надписью. Да и камень там в форме сердечка – отличная была бы валентинка для такого, как Макс. А сказать я бы ему ничего не сказал. Таримов подошёл после обеда. – Насчёт вечера всё чётко? – Чечётка! Как часы. Актовый зал тоже был украшен кривыми сердечками, расписанными гуашью. Игорь весь дёргался, глядя на свою Аню. – Она пришла! О господи, она пришла! Стас, а если она не согласится… Я поговорил с Рэем, но если она не согласится?.. – Бля, да ты о чём? Хватит мельтешить! – Медляк, о господи, зачем, ну, зачем, она же меня пошлёт… Я узнал у её брата, какие ей нравятся песни, он дал мне кассету и Рэй выучил одну, он должен сыграть специально для неё… А вдруг она не согласится? – Ох, бля, да заёб причитать! – я оторвался от него и отправился к аппаратуре, где сидели Рэй, перебирая одному ему понятные провода, и Банни, которая должна была его подменить. – Банни, быстренько, дело есть! Так, пойди найди эту Аню-хуяню и скажи, что если она с Игорем медляк танцевать не пойдёт, я из её брата, нахуй, душу вытрясу и поебать мне на её принципы, парня-хуярня и прочее. И возвращайся. Так, ну что, начинаем сейчас? Рэй кивнул и я вышел на сцену. – Так, бля, всё внимание на меня! Танцуем, веселимся, все дела. Если хоть одно пиздоблядское мудопроёбище начнёт хуйнёй страдать… – я взял себя в руки, – в общем, чтоб без всякого. Чинно, культурно. Мебель не ломает, друг друга не убиваем. Всем ясно?! Кто будет создавать проблемы – пожалеет, что вообще родился! Народ закивал. Я глянул на толпу – девки в блёстках, пацаны в футболках. Народ развлекаться пришёл. Из колонок понеслось слитное топанье и хлопанье, на которое внизу почти сразу ответили. Ну да, эту песню тут любили, только кассету зажёвывало… Видать, новую купили. Buddy you're a boy make a big noise Playin' in the street gonna be a big man some day… Я бросил микрофон на колонку. На этой дискотеке ничего хорошего для меня нет. Совсем ничего. You got mud on yo' face You big disgrace Kickin' your can all over the place… Теперь дождаться нужного времени. А пока что…. Я знал, куда пойду. We will we will rock you! We will we will rock you! Тут нифига не изменилось. Вот кусок красного бархата – мы накрывали им парту, когда сидели. Здесь я его в первый раз поцеловал. Здесь я ему в первый раз делал минет. Странно, но и тогда, и сейчас я не чувствовал себя униженным. Нисколько. Мне хотелось этого. Хотелось прикасаться к нему везде руками, губами, языком. Меня возбуждал его вид – его лицо и широкие плечи, и длинные ноги, и член тоже. Да что там! Я, бля, такой урод и извращенец, что по ночам дрочил, вспоминая, как вставлял ему пальцы в задницу, и представлял, что это он делает со мной такое. Если бы у меня была возможность хоть один раз остаться самому в душе, я бы точно попробовал. Сам с собой. В кармане у меня лежали электронные часы без ремешка, и я следил за временем. Там, за стеной, играла музыка, кто-то что-то орал в микрофон, а я сидел здесь и думал о Максе Веригине. Где он там? Чем сейчас занят? Наверное, в клубе. Наверное, ему сейчас хорошо и весело. И он точно не думает обо мне, об этом интернате, о нашем с ним первом поцелуе. А, эту музыку я помню. «Титаник». «Ты плакал, Стас?» Я с трёх лет не плакал. Вон – на руке доказательство. «Я не позову тебя танцевать!» Понятное дело, я не умею, даже не представляю, как. «Ты какой-то неправильный гомосексуалист». Да, а ты сейчас с правильными? С теми, что танцуют, красиво одеты, наверное, дарят друг другу валентинки со стихами или ещё какой хуитой. Я же… Я тут. И через час один человек, который мне давно не нравится, будет стоять передо мной на коленях. То, что я делал тут с тобой, и то, что я сделаю там. Если бы ты знал, Макс, если бы ты мог понять! Но как? Как мне объяснить? Из зала доносился смех и кто-то говорил в микрофон. Я качался на парте и думал о Максе, который сейчас должен быть в каком-то суперкрутом заведении в Москве. А может нет? Может, ему тоже не нравится этот праздник? Вряд ли. Макс любит праздники. Пнув ногой валяющийся рулон от какой-то старой стенгазеты (зачем их вообще хранят?), я увидел, как что-то блеснуло. Ну, надо же! Вот так-так! Кулончик Макса, который я сдёрнул с его шеи тогда, в тот раз. Хорошо помню, как сорвал его и на коже остался красноватый след. А потом мы про него забыли. Ремень Макс вдел обратно, а вот кулончик забыл. Блестящий металл, стразы. Это даже не ювелирка, это так… Фигня. Для красоты. Каким же Макс был тогда красивым… Время шло, я прислушивался к музыке, держа кулон за цепочку и покачивая им, как гипнотизёр в фильме. Неужели я и правда потерял тебя навечно, Макс? Там, за стенами интерната, огромный мир, где меня никто не ждёт и никому я не нужен. Там – множество людей намного старше меня, людей с деньгами, положением, знаниями. Но ведь когда я появился здесь, было то же самое. А теперь я здесь главный. Я точно знаю, что здесь самый сильный и главный – я. Не учителя. Не директор. Я могу сделать всё, что угодно. Здесь я могу сделать всё, что угодно. Но там, за пределами интерната, там, куда уехал Макс, – там я никто. И для Макса тоже. – Эту песню, – голос Рэя я слышал очень хорошо, – я исполняю по просьбе моего друга для его возлюбленной – Эм-А! «Муравьёва Анна, чё я туплю-то!» Я ещё раз посмотрел на часы. Ага, пора. Сунув кулончик в карман, я зашёл в актовый зал и направился к сцене. Я прошу, хоть ненадолго Боль моя, ты покинь меня, Облаком, сизым облаком Ты полети к родному дому, Отсюда к родному дому… Я сто лет не видел Рэя на сцене. Сейчас он стоял около микрофона, поставив ногу на какую-то фигню, и смотрел куда-то вдаль, улыбаясь. Я знаю, Рэй хочет быть музыкантом. Тот мудак, что разбил его гитару – просто от придури, – совершил самую большую ошибку в своей жизни. Мои – это Я. А себя я никогда и никому не позволю обижать. У других – у Банни, у Игоря, у Вовчика – у них есть я, а у меня никого. Берег мой, покажись вдали Краешком, тонкой линией, Берег мой, берег ласковый, Мне до тебя, родной, доплыть бы, Доплыть бы хотя б когда-нибудь. Только раз было что-то такое… Когда Макс пришёл ко мне тогда и сказал, что он уладил проблему. Тогда… Это было просто невероятно. Кто-то пошёл и сделал что-то для меня. Просто так. Это невероятное чувство. Словно от напряга свело всё тело, руки не выдержали, разжались, а тебя поймали. Где-то далеко, Очень далеко Идут грибные дожди, Прямо у реки, В маленьком саду Созрели вишни, Наклонясь до земли… Была только гитара и голос Рэя. Я стоял и смотрел в зал. Большинство подпирало стенку, но несколько пар танцевали, и среди них – Игорь с Аней. Я видел, Игорь держал её одной рукой за талию, другой – за плечо и они прижимались друг к другу. Ну вот и сбылась мечта идиота, прям на грёбаный Валентинов день и похуй, что никакого святого Валентина не было никогда. Где-то далеко В памяти моей Сейчас, как в детстве, тепло, Хоть память укрыта Такими большими снегами! Пиздец, песня-то какая весёлая! Вкусы у этой Ани, конечно... А хотя, мне-то что. Я понимал, что завидую им. Завидую Игорю. Мы с Максом так не могли бы танцевать, хотя я в любом случае не мог бы танцевать, не умею я! Но стоять рядом... Вот так, у всех на виду… Ты, гроза, напои меня, Допьяна, а не до смерти. Вот опять, как в последний раз, Я всё гляжу куда-то в небо, Как будто ищу ответа… Бля, это не песня, это похоронный марш какой-то! Рэй пел, всё так же не глядя ни на кого. Игорь и Аня танцевали, где-то подальше я разглядел Вовчика, тоже топчущегося с какой-то чувырлой, – отсюда было не разглядеть. Вот ведь придурки! Песня закончилась, Рэй кивнул головой и ушёл. Я спустился в зал. – Комнин, ты где шлялся? – это Люська на меня налетела. – Твоё бухло я отдала Игорю, он, вроде как, к тебе в комнату унёс, это все подтвердят. – Ага, здорово, – я отмахнулся от неё. – Гамзат где? – Ушёл куда-то, – она разочарованно махнула рукой. – Тут дискотека, а его где-то носит. – Ещё вернётся! Я видел, что Рэй спрыгнул со сцены и шёл ко мне, Вовчик тоже разлепился со своей парой. Пора. – Так что будет? – это Дёма присоединился. – Круто лабаешь, – это уже относилось к Рэю. Тот кивнул. – Песня, если честно… – Вовчик покачал головой. – Это Игорь попросил? Блин, в первый раз вижу, чтобы он танцевал. – Так, народ, не тормозим, пошли! – Это, Комнин, а что будет-то? – не унимался Дёма. Я быстро глянул на него: – Беспредел.