Туман

Посвящается IOU.SvG Миледи V и одному стихотворению, перевернувшему во мне всё. * Он сказал: — Попрощаемся? И я вздохнул с облегчением. Это потом меня разорвет от боли, но сейчас я вздохнул с облегчением. Возможно, я вообще впервые вздохнул. И впервые наполнил легкие кислородом, а не разъедающей внутренности кислотой. Какая разница, с ним или без него — болит всё равно одинаково. Лучше уж без него. Любить его очень больно. По сути, он и есть эта боль. Невыносимая. Он не делает ничего такого. Он просто существует, кстати, исключительно тихо и мирно, но одно это способно разрушить. Мы познакомились очень просто. Он подсел и предложил сигарету. Я помню всё как в тумане. Глаза неопределенного цвета, взглянувшие на меня в упор, но без малейшего интереса, легкий кивок и такой же легкий смешок. С тех пор туман не рассеялся, поглотив всё, чем я жил до этой минуты. Но, богом клянусь, ничего особенного не произошло: в меня не ударила молния, меня не прошило насквозь судьбоносным копьем. Даже голова не пошла кругом. Я был совершенно спокоен, покуривая и перебрасываясь словами с незнакомым парнем, но, как оказалось, влюбился насмерть. Хотя что такое смерть по сравнению с любовью к нему? Маленький пустячок. Легкость и чистота. А это… ЭТО… Это страшно. Ты всё равно уже сдох (это же так естественно, когда тебя раздробило), но делаешь вид, что ты не полубезумный зомбак, что ты нормален и даже пытаешься как-то дышать, всасывая разреженный воздух изъеденным горлом. Каждая гребаная молекула гребаного О2 втекает в тебя укусом змеи, и при этом ты полон страсти, дикой, неистовой страсти, ты хочешь, ты жаждешь, ты только и ждешь, когда тебя опрокинут на спину или ткнут мордой в подушку. И ты застонешь от долгожданной подачки. Задрожишь как блядский осиновый лист. Хлынешь на простыни Ниагарским водопадом — вытечешь весь, поскуливая от… наслаждения? Нихрена. От тоскливой, режущей боли. Раз в неделю тебе сделают милость. Или раз в месяц, в зависимости от обстоятельств. В тот же вечер он предложил мне потрахаться. Так и сказал: — Давай потрахаемся. Ты трахаешься с парнями? Я ответил: —  Нет. — Жаль, — пожал он плечами и ловко отбросил окурок, поднимаясь и гибко потягиваясь. —  Ну, пока… Вот тут меня и накрыло. Он взял меня с равнодушной нежностью. Немного больно, немного страстно. Очень умело. Он просто взял меня. А я отдался. Вот и вся история соблазнения… Я любил его с отчаянной силой. До сих пор мне страшно даже подумать об этом. Я просыпаюсь, объятый жаром, и плачу. Я не слабак и многое повидал, но плачу от снов, которых не помню. Он мучил меня до адского жара в груди, и не потому, что намеренно желал причинить мне боль. Он был искренне добр ко мне. К каждому из нас… Но его существование — уже само по себе мучение. Он приходил, обнимал, целовал в губы, ласкал, а я загибался. Всё в нем вызывало боль: шрам на взлете брови, родинки и царапины. Я так жаждал получить это безраздельно, а получал лишь тень, и сердце стонало и выло от осознания этой истины. Не мой. Ничей. Ветер, обжигающий веки и сладко проникающий в ноздри. Самым необъяснимым было то, что без него болело не так отчаянно. Ожидание звонка (он никогда не звонил), сообщения (он никогда не писал), грызущая внутренности неизвестность — всё это причиняло гораздо меньше страданий, чем его объятия и поцелуи. И его свобода. Его одинокий полет. Неизменная непринадлежность кому бы то ни было на Земле. Никому. Три года я сгорал до обуглившейся головешки, отдаваясь его рукам, но ему было одинаково приятно (а может быть, безразлично) перебирать гитарные струны или мои отросшие пряди. Он крепко спал рядом со мной, обхватив руками подушку, и ни разу не прижался во сне. Я ждал — хоть раз, один-единственный раз протяни руку и дотронься до моей кожи. Почувствуй, как пышет во мне любовь. Но его вполне устраивала подушка… Иногда я думал, что лучше бы меня пырнули ножом в живот. Сломали мне позвоночник. Перебили коленные чашечки. Подорвали на мине. Не так больно, поверьте. Не больнее его прикосновений, которые есть, и которых завтра, а может быть, через пару минут не будет. Он уйдет, лениво махнув рукой, и неизвестно, когда появится снова. И появится ли вообще. Хотя нет, это я зря. Он холоден, но неизменно честен, и не смог бы уйти без вежливого «прощай». Когда он это сказал, я подумал: «Наконец-то. Теперь главное выжить. А не выживу, так и хрен с ним. Только бы не видеть эту смертоносную суку». Но разве он виноват, что способен вызвать такую любовь? Что улыбка его оставляет глубокие раны. Что в его глазах пустыня Сахара и хочется зарыться в ее пески с головой. Что без него умираешь. И с ним умираешь. Разве он виноват? Он не делает ничего такого. Он сам такой. Слишком свободный, чтобы предъявить ему хотя бы одну претензию. Однажды, когда мы кончили, рыча и сплетаясь как два огненных бешеных зверя, грызущих друг другу загривки и ломающих ребра, когда он вынул из меня всё ещё твердый член и тут же, даже не сдернув презерватива, потянулся за сигаретой, я подумал, что когда-нибудь непременно его убью. Его убьет та адская боль, которой не видно предела, которая разрастается раковой опухолью и подчиняет, не оставляя мне выбора. В ней мы оба срослись, превратившись в чудовищный симбиоз. И ни на одном из нас нет и не будет вины. Хорошо, что он «распрощался». Я бы точно его убил. Я люблю его до сих пор. Только боль моя притупилась. А может быть, я просто боюсь заглянуть в себя?.. Будем считать, что я выжил.