Туман

Это была его любимая присказка. Он вкладывал в нее особенный смысл — свой собственный, уничижительно-самодовольный. Звучит странновато, но именно так все происходило: он вынимал из трусов кукольный членчик, вспыхивая от стыда за это, как он считал, убожество, за грубую насмешку природы, но в то же время скабрезно ухмылялся, и, сверкая белозубым оскалом, похабно тряс им перед моим носом. Стоит сказать, в ширинке его и правда было не густо, но всякий раз иронично приглашая меня в постель этой дурацкой присказкой, он пытался доказать, что ему похрен, что его нисколько не смущает смехотворность размеров того, что язык не повернется назвать достоинством, и что он делает мне великое одолжение, допустив к своей сладкой игрушке: пососать, подрочить, а потом вылизать дочиста — «дочиста, понял? и чтоб яйца сверкали». А я и в самом деле от счастья млел, потому что любил его как сумасшедший, потому что только и мечтал усесться на этот «пальчик», почувствовать внутри себя эту безграничную власть. Хоть раз. Но он не позволял и, вгоняя в меня самый большой из нашей «коллекции» дилдо, приговаривал с придыханием, рвано: «нравится, да? нравится? огромный, вкусный хуй... нравится, да?» И зачем ему надо было так над собой измываться? Мне это нисколько не нравилось, хотя, врать не стану, до простаты он добраться умел, долбил жёстко, с оттягом, я извивался, стонал и кончал, почти теряя сознание, стискивая растраханным анусом силиконовое изделие. А потом мне было противно. А ему, как мне кажется, больно. Я бы с радостью провел это время, просто обнимая его и целуя в губы… Но я подчинялся. Единственному существу в этом мире. Любого другого убил бы на месте даже за сотую долю тех унижений, которым он меня подвергал. Даже за попытку унизить. Слово сказать. Косо взглянуть. Дыхнуть в мою сторону. Я был втоптан им в грязь. Потому что любил. Для него все выглядело иначе, и когда настроение его доходило до градуса минус ноль, а отвращение к собственному изъяну переполняло по горло, он изводил меня желчью: «Ты всех дефективных жалеешь, да? От моего недоноска должно тошнить, не создавай видимость кайфа, лживый говнюк, лучше иди поблюй». Почему ему так сложно было поверить, что я на полном серьезе терял остатки мозгов, глотая его тягучую сперму? Что мне плевать на то, что головка его «недоноска» не многим больше моего, им же раздраконенного соска? Что он мой от макушки до пят — красивый, озлобленный, сволочной? Но он не верил и изменял мне со всеми подряд (мне частенько рассказывали об этом, всякий раз удивляясь, как и почему я терплю эту наглую шлюху), издевался надо мной как только умел: не давал неделями, со злостью отмахиваясь от ласк, но при этом, нимало не мучась угрызениями совести, со смехом рассказывал, как понравился «одному чуваку» его мелкий стручок, как он «жамкал» его своими лапищами, как сильно у чувака стоял, и как это было «прикольно». Наш секс по большому счету был полон срывов («не еби меня, как суку, придурок, можешь ты трахаться по-человечески?» это тогда, когда от любви и страсти у меня сносило крышу, и я позволял себе излишне яростный темп) и злого сарказма («отымел? доволен? а теперь малыша моего ублажи, да зубами, смотри, не щелкай, откусишь еще что-нибудь нужное — его и так без бинокля не видно»). Он был на этом помешан, считая себя вырожденцем, и не скажу, что его помешательство выглядело безобидным или забавным. Почему я терпел? Не знаю. Жить без него не мог? Не знаю… Но терпел ведь. Все его скотские выходки. И получал за это малые крохи — ночью он прижимался ко мне всем телом, прижимался с таким отчаянием, что я терялся, не зная, как расценить эту жажду близости и… любви? Утром он привычно фырчал и злился, бросая презрительный взгляд, уходил в душ один, дразня обнаженными ягодицами, хотя что, собственно, мешало нам стоять в обнимку под теплыми струями, лаская друг друга руками и ртом? Мы же вместе, не так ли? Мы уже не один день вместе. И он сам однажды выбрал меня, прижавшись в автобусе. А у меня выбора не оказалось — любовь с первого взгляда вовсе не миф. Но я бы сказал о нашей любви немного иначе: любовь с первого дуновения, потому что в нашем случае было именно так — он стоял у меня за спиной и жарко дышал прямо в шею. Потом он гибко протиснулся к выходу, а я как привязанный рванулся за ним. Мы молча шли, четко печатая шаг, и вскоре оказались в его кровати, где и прозвучала впервые нахальная «зазывалка», в которой я тут же уловил горечь жгучей обиды на жизнь, подарившую такому прекрасному принцу такого карикатурного «скакуна». Но это были его и только его глупые комплексы. На самом деле величина его причиндалов была делом второстепенным. Я со стоном облапил его смуглое тело и навеки погиб, став покорным рабом, преданным псом, которого день и ночь проверяют на прочность — цинично и жестко, но при этом даже не думают прогонять. Я так сильно любил его. До ужаса. Очень сильно. А потом заболел. Рак сокрушил меня в одночасье — вчера еще я был полон сил и желаний, а сегодня лежал обтянутым кожей скелетом и еле дышал. Что с ним стало, господи! Он обезумел. Врачи, частные клиники, измученные родители — и его, и мои. Он терроризировал всех. Мир сузился до больничной палаты, где я постепенно превращался в кусок умирающей плоти, но ему было все нипочем — только бы видеть меня, только бы слышать мой голос. Как бережно он меня обнимал, как плакал над моим изможденным телом. Плакал. Не отходил ни на шаг. Ухаживал. Носил на руках. Пытался кормить. Следил за капельницей. Не спал ночами. Бывало, ругался — что я свинья, что нарочно это затеял, что никогда его не любил. И снова плакал, потому что надежды было с гулькин хрен. Я угасал. Он смотрел на меня с гибельным ужасом, он захлебывался страданием. И однажды в его глазах я увидел смерть. Но не свою… Сначала мне пришло сообщение, которое я, одурманенный анальгетиками, с трудом сумел прочитать: «Не могу больше ждать, когда ты уйдешь. Я трус, я урод. Но я этого не выдержу. Прости, что бросаю». Я решил, что он просто сбежал подальше от удушающего больничного смрада и собственного бессилия. Мне не было больно — я испытал облегчение и даже обрадовался, потому что хватит уже день и ночь любоваться пожелтевшим и облысевшим призраком. Хватит. Потом родители нашли его на заброшенной дедовской даче — окоченевшего и потрясающе мертвого. А потом произошло невозможное. Чудо. Сквозь предсмертный туман проклюнулась робкая звездочка — я неожиданно пошел на поправку. Я выжил, и до сих пор не понимаю, как такое могло случиться. Ремиссия началась тогда, когда я особенно остро жаждал конца, когда тоска по нему стала неконтролируемой, и я рвался в небеса, а попросту говоря, мечтал сдохнуть как можно скорее. Рецидив так и не наступил. Анализы становились все лучше, силы мои прибывали, по венам потекла не гнилая, а обновленная кровь. И я поднялся — шаг за шагом возвращаясь к жизни, с которой уже простился. И живу теперь без него, задаваясь одним и тем же вопросом: какой во всем этом был смысл? И есть ли он вообще.