Туман

Начну с того, что на свет мы появились в одной больнице, только друг мой в конце ноября, а я в середине мая (оттого, видно, и маюсь). Эти несчастные полгода он тычет мне в нос то и дело как самый главный аргумент своей безоговорочной правоты — всегда и во всем. «Кто из нас старше? Вот и заткнись». Как мне хочется врезать ему, кто бы знал! Но дело вовсе не в этом, не в этих шести с половиной месяцах. Дело в нем самом, в его авторитарности и занудстве. Он знает всё и обо всем лучше, чем кто бы то ни было. Вполне вероятно, лучше Альберта Эйнштейна и Исаака Ньютона вместе взятых. Таков уж он есть, и «давно пора привыкнуть, малыш».   Всё это не мешает нам дружить тысячу лет и относиться друг другу с исключительной теплотой и доверием. Если честно, я его обожаю (знаю, что звучит по-дурацки, но другого определения своей зависимости и тяги подобрать не могу) и готов рассказать ему обо всём, без стеснения и утайки. В пять лет я признался, что написал в постель, и, помнится, он отнесся к этому очень сочувственно и ни капельки не смеялся. В семь я каялся, что стырил у брата красивую позолоченную зажигалку и обменял её на пирожное «трубочку», оказавшееся сухим и невкусным. В двенадцать я ныл в его надежное как бронированная машина плечо, рассказывая о своей безответной любви к девчонке из параллельного класса, о том, как измучила меня эта фифа своим безразличием, и о том, какая я мелкая вошь, недостойная даже взгляда. А он сказал, что это она недостойна, и я сразу ему поверил, и мучился уже значительно меньше, а потом и вовсе плюнул на неблагодарную фифу. В четырнадцать я поведал ему о своих позорных оргазмах, прятал глаза и пылал ушами — мне было до смерти стыдно, что я такой извращенец, и как припадочный дергаюсь ночью под одеялом. Он дико ржал, лупил меня по спине и говорил, что занимается этим самым уже давно (ну как же, ведь он такой старый и опытный, и его онанизм моему годится в отцы), что этим занимаются все нормальные пацаны, и только такой нежный цветок, как я, способен превратить пустяк в геморрой. Я и правда был нежным цветком, и слово член можно было вырвать из меня только вместе с моим языком. Это потом уже я возмужал — осатанел, огрубел и не гнушался затейливым матерком. Мы росли, как два можжевеловых кустика, переплетенных веточками и иголочками. Жизнь странным образом поместила нас в общую среду обитания, поставив рядышком, плечико к плечику, словно изначально имела на нас какие-то ей одной понятные виды: мы ходили в один детский сад, потом оказались в одной школе и в одном классе, и всё это при том, что родители наши никогда не общались достаточно тесно, и уж тем более дружески, зная друг друга лишь по детским праздникам и собраниям. Жили мы на расстоянии трех остановок, что не мешало нам видеться почти каждый день — я имею в виду годы студенчества, когда в процессе формирования нового круга детская дружба автоматически сходит на нет. С нами такого не произошло, и поступление в диаметрально противоположные вузы (единственное, в чем мы не совпадали, потому что я всегда был законченным технарем, а он с малолетства тяготел к изящным искусствам, избрав в итоге профессию художника-оформителя) нас нисколько не отдалило. Мы ввели друг друга каждый в свой тусовочный круг, и, как и всё остальное, произошло это легко, без лишнего напряжения: меня нормально приняли его лирики, его — мои физики.  Но, по большому счету, хорошо нам было только вдвоем. Ни на его, ни на моём горизонте не вырисовывались серьезные отношения. Время от времени я влюблялся, но интрижки мои были короткими, быстротечными и дружбе нашей ни разу не помешали. А вот его сердце оставалось свободным, я не помнил у него ни одного стоящего романа… да вообще никакого не помнил — ни раньше, в школе, ни теперь, когда по всем физическим и духовным законом полагалась хоть раз почувствовать под ребрами сердечную маету и томление. Он не томился. У него всегда был и оставался один только я. * Сегодня мы засиделись до темноты. Я любил его старый двор гораздо больше, чем собственный — в нем всегда было уютно. Прямоугольный колодец с узкими сквозными проходами, в которые с трудом протискивались автомобили, потому и было их во дворе всего ничего — не рисковали владельцы громоздких махин ободрать своим монстрам лакированные бока*. Много зелени летом, сухо шуршащих листьев — осенью. Ледяные горки и снеговики. Наряженная ёлка под Новый год. Старушки на лавочках, мамы с колясками, песочницы и качели. Было тепло, хотя и туманно. Приближался ноябрь, и мы как обычно строили планы относительно предстоящей попойки — до его днюхи оставалось всего ничего. Вернее, строил их я, а он привычно отмахивался, потому что никогда не любил повышенного внимания. Примостившись на спинке деревянной скамьи, мы тихо обсуждали грядущее торжество. Я предлагал устроить что-нибудь грандиозное, собрать тусовку покруче — как-никак катит двадцатник, круглая дата и всё такое, — он слабо отнекивался, что, мол, не велико событие, можно обойтись малой кровью и завалиться куда-нибудь только вдвоем. Я совал ему кукиш под нос и говорил, что отвертеться ему не удастся. Он парировал, что знает всё лучше меня, потому как по-другому быть просто не может, и заводил шарманку о своём гребаном старшинстве. Одним словом, всё как всегда — хорошо. Эта парочка вынырнула из тумана как два привидения. Обнимающихся в таком смысле мужчин я видел впервые и, естественно, обомлел. То, что это был тот самый смысл, не оставляло места сомнениям — они обвивали друг друга за талии, тесно прижимаясь боками. Зрелые, вполне брутальные дядьки. Увидев нас, они немного смутились, как видно, не ожидая, что в этой влажно клубящейся фантасмагории может притаиться что-то живое, но рук не расцепили — так и прошли в обнимку, лишь у дверей выпустив друг друга из нежных объятий. Мы неловко молчали, а я вдруг очень ясно представил, как эти двое зайдут в квартиру, переоденутся, вымоют руки, приготовят ужин, а потом развалятся на белом (непременно белом, вот хрен его знает, что за фантазия) диване, освещенные разноцветными бликами телека. И снова начнут обжиматься как два недоделка. Друг мой откашлялся и насмешливо хмыкнул: — Недавно у нас поселились. Кажется, на восьмом… Стремно, да? — Ага, — согласился я, хотя видение с белым диваном всё ещё плыло перед моими глазами и стремным почему-то не выглядело. Я даже чуточку испугался такому лояльному подходу к явно неправильной ситуации и тут же исправился, возмущенно сплюнув себе под ноги: — Не понимаю я этих пидоров — какой кайф целоваться двум мужикам? Что в этом приятного? Брр… — Я передернулся. — Щетина, член… Брр… — Ты что-то имеешь против члена? — хохотнул он, несильно пихнув меня в бок. — Против члена я ничего не имею. Но вот против двух членов сразу… То есть, против членов, трущихся друг о друга и… — Черт, я понял, что меня несёт не туда, и выругался как можно грубее. Не дай бог друг подумает, что всё это вызвало во мне интерес. — Можем попробовать, — неожиданно сказал он. — Как всегда. Я удивленно вскинулся: — То есть? Чего попробовать? Его невозмутимости мог бы позавидовать даже английский лорд. — Чего, чего… Того… — Потереться членами и засосов наставить? Ты об этом? — Такого ожидать я ей-богу не мог. — Ух ты, — рассмеялся он, и туман теплым облаком выплыл у него изо рта. — О засосах я не подумал. А ты оказывается… — Заткнись, дурак. — Сам дурак. Интересно же. Помнишь, в третьем классе ты на спор засунул в рот червяка? — Фу, — меня передернуло. — Не напоминай. — А как по луковице сожрали — хотели проверить, кто из нас заревет первым? — Оба ревели, — подхватил я. — Столько соплей у меня с младенчества не было. А лимоны? Помнишь лимоны? Он застонал: — Я думал, от оскомины мои зубы раскрошатся в пыль. Мы посмеялись, а потом он сказал: — Короче, насколько я понял, тебе слабо. Его настойчивость не показалась мне странной — мы часто заводили друг друга этим самым «слабо». Поэтому я презрительно хмыкнул и снова сплюнул. — Мне ничего не слабо. Даже членами потереться. — Ну, это лишнее, — возразил он и строго прикрикнул: — Хорош харкать, всю лавочку заплевал. Как же, старший, имеет право строить своего малыша. Я спрыгнул на землю и потянулся. — Тогда что, засосы? — Я же сказал — дурак. — Он тоже спрыгнул и оказался напротив меня. — Давай просто обнимемся. Хоть раз в жизни. Я задумался над его словами. Наш физический контакт был весьма ограничен: рукопожатия, похлопывания по плечу… И пожалуй что всё. Я всегда считал, что лишние прикосновения его раздражают. Ещё в школе он незаметно отстранялся, когда я подходил к нему слишком близко. Но, возможно, я всё неправильно понимал? В этом «хоть раз» слышалось несомненное сожаление. Как мне показалось. — Представим, — говорил он между тем, — что мы два гомика, и попробуем оценить прелесть их отношений. — Так уж и прелесть? И потом, одно объятие ничего нам не даст. — Целоваться не буду, — решительно заявил он. — Ни за что. — Иди ты к черту. — Я легонько толкнул его в грудь. — Я и обниматься-то не собираюсь. — Так я и знал — слабо, — повторил он, отряхивая штаны. — Ладно. Чеши домой, поздно уже. Давай провожу. — Мне не слабо, — тоже повторил я, а про себя хихикнул: сидят эти два перца на своём белом диване и в ус не дуют, какие тут из-за них разгораются страсти. Мы стояли друг против друга и неуклюже топтались — как два петуха, готовые ринуться в бой. Но в нашем случае речь шла не о бое… — Ну, чего ты? Будем обниматься, или я и в самом деле пошел? — Будем, — ответил он с заметной хрипотцой и закашлялся. — Чертов туман. — А потом, как и следовало ожидать, взял инициативу в свои руки: — Просто так обняться может каждый дурак, нам надо сделать это как-нибудь по-особенному… — …чтобы сразу стало понятно, что мы два педика, — добавил я весело. — Окей. Только вот как? Ты знаком с техникой объятий сексуальных меньшинств? — Не велика премудрость, — спокойно ответил он, — техника такая же, как у всех. Подойди ближе. Я подошел. — Клади свои руки сюда. — Он похлопал себя по бокам. — И я сделаю то же самое. А там поглядим. Мы положили ладони друг другу на талии и застыли, прыская и нервно хихикая. — Потанцуем? — Он галантно склонился, сомкнув ладони у меня за спиной. — Начали. И побольше страсти, my love. Танцевать мы, конечно, не собирались, но прижались друг к другу знатно, от всей души, а потом начали обниматься. Тискали плечи и спины. Шутливо вздыхали и охали. В целом было довольно приятно и безумно смешно. — О боже, — выстонал я. — Ну хватит. Гомосексуальную страсть я познал сполна. — И я, — вторил он. —  Какие же мы придурки. Мы долго ржали, уткнувшись лбами и обнимая друг друга за плечи. Он тяжело дышал, словно и в самом деле только что завершил тур старинного вальса. А потом его руки скользнули вниз и замерли на моей пояснице. На один короткий, едва уловимый миг он прижал ладони сильнее, и быстро убрал их, оставив на теле ощущение отчаянной ласки. Меня кинуло в жар. Но, продолжая посмеиваться, он отодвинулся, и наваждение быстро растаяло. Конечно же мне показалось. Он немного меня проводил, и я резво пустился в сторону дома. День рождения получился классным. На этот раз он сопротивлялся недолго и уступил практически без борьбы. Всё было так, как хотелось мне: и народу собралось прилично, и гудели чуть ли не до утра. Весело, шумно, молодо. * Годы неслись, и мы кружились в их пестром водовороте — с праздниками и буднями, проблемами и радостями, встречами и расставаниями. Наша дружба ни в чем не менялась, мы по-прежнему были вместе, и только в последний студенческий год стали видеться реже, но оно и понятно: диплом. К тому времени он всерьез занимался дизайнерскими проектами, оказавшись на редкость талантливым, самобытным. Я искренне им гордился, потому что сам звезд с небес не хватал, оставаясь по сути рядовым, среднестатистическим выпускником гуманитарно-технической академии. О том туманном эксперименте мы ни разу не говорили, хотя всегда любили подробно и долго смаковать каждое из «слабо». Но, с другой стороны, это же не луковица, и не червяк… Ничего особенного, конечно, прикололись, поржали, но почему-то предметом обсуждения наше шуточное объятие становиться никак не желало. Потом он уехал. За границу. Появилась возможность получить работу в престижной дизайнерской студии, и, естественно, отказаться от такого редчайшего шанса было по меньшей мере неблагоразумно. Расставались мы тяжело. Я страдал одуряюще, страшно, словно вместе с ним улетала вся моя жизнь, а я оставался здесь — безжизненный и пустой. Он тоже сильно переживал, хоть и держался. Но глаза его… То, как он на меня смотрел… Одним словом, страдал и мучился он ничуть не меньше меня. Он был моим единственным другом и уехал, как оказалось впоследствии, навсегда. Но время лечит. Вскоре я познакомился с девушкой и женился. Свадьба была шикарной, с шарами-сердечками и фейерверками, только вот семейная жизнь не сложилась. Как, впрочем, и вторая. И третья. Ближе к сорока я решил, что достаточно нахлебался, что хватит смешить людей: не получается у меня с женским полом договориться. Так и зажил один — спокойно и безмятежно, довольствуясь необременительными отношениями, наслаждаясь свободой. Даже белый диван купил. От него приходили вести, что всё хорошо, что дела движутся в гору. Я искренне радовался, но уже не скучал. * Неожиданно он приехал и позвонил, чем удивил и взволновал меня чрезвычайно. Воспоминания хлынули разноцветным дождем, и в этом хлестком потоке я задыхался от предвкушения встречи. Мне скоро сорок, а я скачу вокруг него, как скулящий от восторга щенок. Боже, боже… Неужели и вправду он?! Мы не пошли в ресторан — завалились в его гостиничный номер. Выдержанный в строгом стиле люкс на восьмом этаже. Пили немного, но достаточно для заполнения пауз, неизбежных после столь долгой разлуки. Естественно, мы друг от друга отвыкли, успели обрасти житейским опытом и печалями, в которых ни мне, ни ему уже не было места. Наши жизни разъединились, ниточки оборвались. Мы больше не были кустиками — мы были двумя островами с разными климатическими условиями. И тем не менее постепенно я выложил ему всё: о намечающихся продвижках по службе, о своих идиотских свадьбах, о судьбах общих друзей и знакомых — всего понемногу. Он внимательно слушал, улыбался, качал головой, а потом без подготовки, без плавного перехода сказал вдруг то, чего не должен был говорить. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Но, видимо, так это рвало его изнутри, что мой сдержанный друг, не склонный к интимным исповедям, вывалил на мою затуманенную башку всю свою боль. И тоску. И мучительное томление юности, переросшее в то, что с твердостью назвал безнадежной любовью. Он сказал, что прикосновение было самым лучшим из всего, что могло с ним случиться. Что у него зверски стоял. Что дома он кончил, едва достав член из штанов. Что плакал, глядя на свои залитые пальцы. Что сходил с ума, умирал от любви. Что нахрен не нужна ему блядская заграница, и сбежал он лишь потому, что больше не мог выносить эту пытку. Что время от времени трахает заморских парней, представляя на их месте меня. И что в целом всё очень даже неплохо, жить можно. Я ушел, и на тот момент это казалось единственно правильным. Иначе было нельзя. Меня выносило, швыряло из стороны в сторону. Не понимаю, как я остался цел. В горле бился бешеный крик. Для меня не осталось тайн, и я знал, теперь-то знал совершенно точно, почему не смог ужиться ни с одной из своих «законных». В тот дымчатый вечер я, как и он, был отравлен, только он это понял сразу и принял противоядие, а я… Я и сейчас мало что понимал. Кроме того, что ни с кем и никогда мне не было так хорошо, и уже никогда не будет, и жизнь моя рядом с ним могла стать счастливой и, главное, настоящей. Любил ли я его так, как любил меня он? В том самом смысле? Сложно сказать. Во всяком случае, я никогда его не хотел и никогда на него не дрочил. Но кто ответит мне, что хуже, а что лучше: тайно кончать на друга, хоть как-то избавляясь от мучительной неопределенности, или быть отравленным насмерть, сам не понимая того? Больше мы не встречались, и в этом нет ничего удивительного — жизнь та ещё стерва, всё в ней надо делать здесь и сейчас. А потом… Потом остается лишь сожалеть. Я ничего не знаю о нём, но снится он мне очень часто — тем самым мальчишкой, что признался в любви своими прижатыми к пояснице ладонями. Признался, как мог. Как умел. * утопическая мечта автора))