Туман

Он небрежен в одежде — может год не стирать толстовку, натянув ее при этом на кипенно-белую майку. Его джинсы — отдельная песня, я бы в таких картошку копал. У него черные кудри — жесткие и нечесаные. Нос с горбинкой. Голубые глаза, которые без очков кажутся беззащитно-удивленными, глуповатыми. Стекла очков залапаны пальцами и я старательно протираю их о край своей чистой рубашки. Он вырывает их у меня из рук и ворчит: «Не занимайся херней». Он совершенно прав — это херня, потому что очки его снова залапаны. Так ему ловчее смотреть на мир. Он пахнет потом — еле слышно, терпко и возбуждающе. Его член (вот черт!) иногда пахнет мочой — тоже еле слышно и тоже возбуждающе. Я готов сосать его день и ночь. У него много женщин и только один мужчина — я. Он не пытается скрыть неверность, потому что для него это не неверность. Для него это «личное дело, в которое нехрен совать свой нос», и так ему интереснее. Я терплю. Все его личные дела — и те, о которых знаю, и те, о которых могу лишь догадываться. Выбора просто нет. Бывает, мы не встречаемся месяцами — только потому, что у него что-то там происходит и какие-то обстоятельства. Я представляю эти обстоятельства и тихо изнываю от ревности. И от страха, что это конец. Но потом мы снова оказываемся в постели, и я снова сосу его член. Однажды мы расстаемся на год. Расстаемся — не совсем точное слово. Расстаются, имея причины. Хотя бы одну. У нас — ни одной. Сегодня мы спим в обнимку, а завтра он перестает мне звонить. И так целый год. Я делаю вид, что живу. Завожу роман. Я свеж и прекрасно одет. А еще я улыбаюсь. Звонить ему? Ни за что! Много чести. И рвусь, как пес с цепи, на которую сам себя посадил. Потому что соскучился страшно, а сделать первый шаг не могу. Потом очень просто, без объяснений, он снова оказывается у меня — ест пельмени, пьет водку, смеется, а в постели вытворяет черт знает что. Сексом он занимается молча — легкие вздохи не в счет. И кончает с жалобным стоном, коротким и еле слышным. Я отдуваюсь за нас двоих: рычу во время оргазма и вообще создаю много шума. Но это сильнее меня — рядом с ним я почти невменяем, и удовольствие мое бесконтрольно. Думаю, его это заводит. Он много пьет и когда-нибудь точно сопьется. Трахаться он может в любом состоянии, даже если не совсем хорошо понимает, в чьей он постели. Как-то, проснувшись посреди ночи с явным намерением потрахаться и наткнувшись рукой на мой член, он удивленно спросил: «Ты, что ли?» Да, блядь, я… Мне обидно, я страшно бешусь, но не могу от него отказаться. От его кисловатого запаха, который после охуительной ночи мне жалко смывать со своей кожи, от его тонкого, длинного члена, от родинки в паховой складке. Даже от его мутных очков. Тихий, слегка заикающийся голос прошивает меня насквозь. Моя реакция на него фантастическая: за спиной открывается дверь, и я точно знаю, что это он, потому что тело мое наливается жгучей истомой, и сладко дергается член. Мы смотрим футбол, и я говорю себе: если наши продуют, он уйдет навсегда. Наши выигрывают со счетом 3:0… Я не знаю, петь от счастья или рыдать, потому что не вижу будущего. Не с ним, разумеется. С ним какое может быть будущее?.. Я не вижу его вообще, в принципе. Для себя. Вот он — я, и… И что? Я хочу его и только его, но если разобраться, что мне с ним делать? Но он меня держит, и я стою, уткнувшись лбом в пуленепробиваемое стекло, за которым вся моя жизнь. Об этих терзаниях он даже не подозревает. Он приходит ко мне потрахаться, выпить, «глянуть киношку», снова потрахаться, а потом выспаться на чистой постели. Я схожу по нему с ума. Ревную. Жду. Мучаюсь. Хочу его до жара в мошонке. Но не люблю. Я это точно знаю. А он… Он, кажется, любит. Это открытие я сделал спустя много лет. Скорее всего, для него это тоже стало открытием. Все страсти во мне улеглись, жизнь стала другой, и ему в нее не пробраться, как бы он этого ни хотел. Он мне совершенно не нужен — ни выпить, ни поговорить, ни потрахаться. Я забыл, как остро и больно это было — ждать его, бояться ему позвонить и желать этого до полусмерти. Сейчас меня не тянет ему позвонить. Он сам мне звонит — очень редко, и я слышу в его голосе зов. Мы встречаемся в общей компании, не часто, но такое случается, и когда оказываемся чуть ближе, я по привычке шепчу «любовь моя…», ничего при этом не чувствуя. Он загорается новой надеждой, и мое сердце виновато сжимается — мне нечего ему предложить. Потому что все, что бы ни было мной предложено, будет только подачкой. Я не могу его так унизить — в память о своем помешательстве и о его когда-то безграничной и такой сладкой свободе. Я хочу попросить у него прощения, но не знаю за что. «Кто из нас был зависим?» — думаю я иногда…