Туман

История, не претендующая на глубину. Просто осень. Дожди. Снега. Туманы. Разочарования. Захотелось надежды, что всё может быть хорошо. Чего и вам желаю от всей души)) Наша вражда началась неожиданно. Скажу больше, поначалу мы друг другу понравились. Точнее, он мне понравился, с первого взгляда, а такое даже с женщинами у меня случалось нечасто. Что же касается мужского населения, то к нашему брату я всегда принюхивался достаточно долго, оттого и друзей у меня кот наплакал. С ним было иначе — на удивление быстро, даже принюхиваться не пришлось. Между нами оказалось так много общего, что одержимость физикой стала не самым главным совпадением интересов. Футбольный клуб, писатели и режиссеры, времена года, подледный лов, палаточный отдых — редкое явление для людей, едва узнавших, как друг друга зовут. Столкнулись мы на новогодней тусовке (ненавижу безликое слово корпоратив), как всегда проходившей в нашей научно-исследовательской шарашке лихо и весело. Много выпивки, много музыки, много хмельного флирта и занудного ученого трепа. Устав от всего этого сразу, я надолго завис в курилке, высасывая третью уже сигарету и приходя в себя. — Приветствую, — раздалось у меня над ухом. Я повернулся в сторону красивого голоса и увидел красивого мужчину… Нет, не так. Я увидел сногсшибательного мужчину — высокого, смуглолицего и белозубого. — Привет, — заулыбался я, хотя улыбки, как рождественские открытки, дарил едва ли не раз в году. Не то чтобы я был человеком угрюмым… Да нормальным я был пацаном — общительным, добродушным. Но вот улыбками не разбрасывался, и даже в детстве выглядел эдаким мужичком, серьезным и основательным. Может быть, именно эта загадочная неулыбчивость и влекла ко мне женщин? Стремление стать той единственной, которая заставит смеяться от счастья? Не знаю. Я не считаю себя каким-то особенным — парень как парень, с простоватой мордой, но девчонки, имея на этот счет свое, девчоночье мнение, липли ко мне отчаянно, что всегда меня удивляло. — Ты кто? Действительно, кто? В родимых пенатах я знал всех и каждого наперечет, потому как в институте этом свято служил науке без малого шесть годков. Откуда взялось незнакомое спортивное тело, упакованное в десять моих окладов, надо было выяснить непременно. Он представился и плюхнулся… Черт, какую чушь я несу! Что значит — плюхнулся? Он опустился, стек, плавно скользнул на обшарпанную скамью курилки с достоинством и грацией снежного барса. Вытянул ноги, сверкнув охренительными штиблетами, и мне тут же захотелось пропустить через шредер свои видавшие виды кроссовки, чтобы, не дай бог, он не кинул на них мимолетный взгляд. Но он смотрел исключительно мне в лицо. — Вот уже три… нет три с половиной дня я сотрудник этого чудного заведения. Руковожу… — Он назвал отдел, и я удивленно присвистнул — отдел был одним из самых престижных и сложности неимоверной. Мечта, а не отдел. Моя мечта. Как же такое событие могло пройти мимо меня? — Кстати, присоединиться не хочешь? Местечко найдется. Не понял… Пожалуй, впервые в жизни я так растерялся: тупо хлопал глазами и так же тупо молчал. Присоединиться? К кому? Но ступор мой был объясним. Во-первых, позвали в рай, а пропуски туда выдаются не каждый день. Откуда, мать твою, взялось вдруг это местечко, когда его по определению быть не должно? Во-вторых, вот так, с бухты-барахты, ответить на его предложение, пусть даже совершенно невероятное и фантастическое, я не мог, считая необдуманные решения сутью многочисленных ошибок беспечного человечества. — Ну, хорошо, обмозгуй все на свежую голову, — верно расценил он мое замешательство. — Позже поговорим. И давай по простому, ладно? Без приседаний. Во всяком случае, до тех пор, пока ты не попал в полное мое подчинение. — Он посмотрел изучающим взглядом, от которого я неожиданно смутился и покраснел. Но не надолго. По простому так по простому. Кто ж против? Приседать, кстати, никто и не собирается. И не факт еще, что я к нему разбегусь. Мы выкурили еще по две сигареты, и на последней меня затошнило. — Выпьем? — предложил я, чувствуя легкое головокружение. — Полчаса уже висну в этом тумане. — Сорок минут, — уточнил он и поднялся. Мы потягивали коньячок, ели засушенные бутерброды с икрой и болтали, удивляясь необычайной общности интересов. Кажется, мы могли бы провести за разговорами всю эту ночь, не чувствуя утомления. Но музыка смолкла, пьяный народ потихоньку сползался в сторону выхода, дело близилось к полуночи, пора было закругляться. Он попрощался, напомнив о своем предложении, и исчез как Золушка на балу. * Не знаю, чему он обрадовался — репутацией гения я не блистал. Рабочая лошадка, хотя и не без способностей. Если уж на то пошло, это я должен подпрыгивать до небес, получив доступ в святая святых. А впрочем… К чему эти уничижительные мотивы? Черт возьми, я всегда был талантливым физиком! С божьей искрой. К тому же готовый пахать день и ночь, благо дома никто не ждет. Наверное, именно эту самоотдачу, эту жертвенность он и разглядел во мне с первого раза, получив в безраздельное пользование еще одного чудика, помешанного на великой идее. Короче, я согласился перейти под его начало, и он выглядел так, будто выиграл в лотерею. Вот уж точно — необъяснимо, но факт… Руководителем он оказался суровым. Требовательным. Специфика отдела сама по себе расхлябанности не предполагала — занимаясь серьезными вещами, чаи распивать не будешь. Но с его приходом, как мне потом рассказали, дисциплина ужесточилась вдвое, головы склонялись над приборами ниже, голоса тише звучали — иначе говоря, никакой лирики, чистая физика. На фоне общей домашности нашего института это заметно бросалось в глаза. Были недовольные. Были очень недовольные. Но ни один не ушел. Лично мне неудобств это не доставляло. С новыми сослуживцами я был неплохо знаком, а тесных контактов внутри отдела заводить не спешил. Перекинуться парой словечек, покурить — ну и достаточно. Несмотря на то, что он по каким-то неясным причинам был заинтересован в моем переводе, его строгость в одинаковой мере коснулась меня — говорил он отрывисто, смотрел пытливо, будто ожидая просчета, и фимиамы не расточал. Не было даже намека на того улыбчивого амиго, с которым мы трепались в курилке и пили едва ли не на брудершафт. Но я не особенно горевал. Домами мне с ним не дружить! А то, что слова доброго от него не дождешься… Я не девица, чтобы млеть от одобрения и ласковых взоров. Я наслаждался — настолько по сердцу было мне все, чем я занимался и до чего был допущен. * Полгода промчались одним дуновением, наступила пора отпусков. Что-то поджаривало мою кожу, что-то поливало прохладными струями, что-то ерошило волосы — я не совсем отчетливо это осознавал. Лето? Возможно… Мое погружение в работу было таким фанатичным, что даже он однажды не выдержал — показал то самое лицо, которое я уже успел подзабыть. — Ты собираешься отдыхать? — спросил он и улыбнулся. — Палатка, озеро, птички… Я вздрогнул от неожиданности и ляпнул: — На хрена? Я не устал. Он улыбнулся шире: — Ненормальный. Перезагрузись, иначе сбои начнутся. — Не начнутся, — отмахнулся я, улыбаясь в ответ и откровенно млея от непредвиденной ласки босса. Птички? Птички — это хорошо, но не сейчас. Все-таки он шикарный мужик! На одну секунду мне стало жаль, что наше новогоднее единение не вылилось хотя бы в приятельство — не часто мне встречались люди, с которыми я так удивительно совпадал. * О его личной жизни не знала ни одна живая душа. Обсуждали с неугасаемым жаром, строили предположения, плели небылицы, но правды не знал никто. Его осенял ореол таинственности и, что самое главное, неприступности. А потом появилась она. Обворожительная до дрожи в коленях. Рыжая, сочная, ароматная. Волосы водопадом, а в глазах — зеленые всполохи. Сотрудников сотрясало. Все говорили, что он взял ее под себя, и с его личной жизнью все стало ясно. Я был немного разочарован: настолько банально? Ореол слетел, как газовый шарфик, вырванный ветром из рук: обыкновенный мужик, протолкнувший в солидный отдел свою постельную принадлежность. Я даже слегка разозлился: очарование таяло, а мне почему-то этого не хотелось. Он был интересен своей нетронутостью и свободой, а теперь… Ну да ладно, не мое щенячье дело судить королевского дога. В отделе плевались ядом: «Сколько еще вакансий он выцарапает для своих?» И посматривали на меня. Я вжимал голову в плечи, с удивлением обнаружив, что, похоже, пришелся не ко двору. Это вызывало досаду, тем более что в любимчиках у него я уж точно не ходил. И только она безмятежно всем улыбалась, прекрасно осознавая, что ее красота растопит самые неприступные льды. Так и вышло. Ученый народ смирился и принялся беззастенчиво любоваться ее ногами и сказочной грудью. Кроме того, ничто не указывало на их роман — с ней он был так же корректен, как и с любым из нас, поблажек не делал, и пахала она наравне со всеми. Да и физиком оказалась довольно толковым. А я… Я потек как тот самый проклятый лед. Она стала моим наваждением. Я видел ее во сне и кончал как подросток. Мой разум заволокло жарким туманом. У меня на нее стоял — мучительно, страстно. Она была всюду — до такой степени, что я допускал ошибки в расчетах, и сгорал от стыда под его пытливым прищуром. — В чем дело? — спросил он меня. Я что-то мямлил, ненавидя себя, а он разъяренно бросил: — Трахни ее, коли так сильно приспичило, или вылетишь из отдела к чертовой матери. Легко сказать. Но, как выяснилось, не так уж и сложно. Когда мое либидо приобрело болезненную пульсацию, она вдруг сама предложила сходить в кино. Как я ее трахал! Мой член ломило от напряжения, и все было мало. Оргазм за оргазмом — ночь напролет. К утру мы еле дышали. Необдуманные решения? Что мог я тогда обдумать? Она проходила мимо, и я готов был спустить даже на запах. Через неделю она ко мне переехала, и моя новая жизнь началась. Ночами мы не слезали друг с друга, доставая соседей музыкальным сопровождением своей ненасытности, утром целовались без остановки, а днем она хулиганила: вилась лианой вокруг него, кокетничала со всеми подряд и посматривала на меня лукаво — прости, дружок, я у тебя такая, и готова принять наказание. Ну я и наказывал — только презервативы трещали. И все было здорово. Он взирал на это с высоты своего презрения и молчал, но как-то вечером, когда птичка моя упорхнула домой (чистить перышки и готовить вкусненькое), а я задержался с новым проектом, подошел и, читая документ на моем столе, сказал: — Ты предсказуем, как червивое яблоко — надкусишь, а там труха и дерьмо. Червивое яблоко так взбесило, что в запале я даже не заметил надкусишь. — А ты, похоже, обходишься без дерьма. Какого черта?! Чем я перед тобой провинился? Он отшвырнул бумагу. — Ошибка. Настроение было испорчено. Мне не хотелось вкусненького. Не хотелось даже ее. Наш секс был коротким, и птичка моя уснула расстроенной и недовольной. Ошибка? Чертова недостающая запятая? Что происходит, мать твою?! С этого дня началось. Гнобил он меня искусно: голоса не повышал, смотрел мягко и бил по наиболее уязвимым местам, вонзая свои тонкие иглы в незащищенные точки. И когда только успел так хорошо меня изучить? Он использовал самый ничтожный повод, чтобы прилюдно меня унизить, не упускал возможности высмеять допускаемые ошибки (их все допускали!), критиковал на собраниях и совещаниях, язвил, подтрунивал — одним словом, выбрал козлом отпущения. Особенно если рядом находилась она. В такие моменты его отточенный ум изощрялся как мог. Это было в достаточной степени отвратительно. Недостойно. И так на него непохоже. Во всяком случае, на тот образ, который был нарисован мной изначально. Мелкие придирки и крупные выволочки ежедневно отравляли мне жизнь. Я стоически терпел, иногда огрызался, иногда отмалчивался, тихо скрипя зубами, но терпение мое стремительно приближалось к нулю. А он, похоже, только входил во вкус и злился как черт. Ночи и дни превратились в непроходящий кошмар. Днем я с напряжением ожидал нападок — даже руки дрожали; ночью страдал бессонницей — все думал, думал, что происходит и к чему это приведет. Пташка моя ластилась, шептала милые пошлости, целовала член, царапала коготками спину, обволакивала ароматом, но даже это не приносило мне утешения. Я механически трахался, невкусно кончал, и когда, свернувшись калачиком, она засыпала, продолжал перемалывать навалившуюся проблему. Почему он так взъелся? Чем я его разозлил? Тем, что подаю большие надежды? Но разве не поэтому он меня пригласил? Да, блять, я классный физик! За это он меня поедом ест?! Надо было что-то решать. — Боже, как ты не понимаешь? — как-то сказала она. — Он просто ревнует. — Ревнует? — не понял я. — Конечно. Я выбрала не его. Я выбрала тебя. Если честно, такая мысль в мою изболевшуюся голову не приходила. Роль обезумевшего ревнивца подходила ему меньше всего. Да и не видел я, чтобы он смотрел на нее с неутоленной тоской. — Разве он за тобой ухаживал? (Что вообще я знал о ней и о нем? О них…) Она пожала плечами: — Нет. Но женщине не нужны цветы и подарки, чтобы понять, что ее хотят. Он меня хочет, а трахаешь ты. Все просто. И снова настолько банально? Увели из-под носа добычу, и он устроил за это ад? Да пошел он к такой-то матери! Назло женюсь. И на свадьбу его приглашу. Слава богу, до этого не дошло. Год я терпел, приноравливаясь к условиям холодной войны, хотя условия эти были неравными: он генерал с шашкой наперевес, а я гребаная пехота. Чего мне это стоило, не рассказать. Во всяком случае, начинающей импотенции — точно. Я совсем не хотел свою королеву, наш секс превратился в унизительный суррогат, и непонятно, что продолжало удерживать ее возле меня. Наверное, то, что молчал и не предлагал разбежаться… Последняя капля зачастую бывает микроскопической и не особенно жгучей. Так и случилось. Он стоял у меня за спиной (кожа покрылась инеем, и даже внутренности окоченели), молча вперившись в монитор. — Это график? — Да. — Ты так считаешь? Тишина стояла звенящая, все замерли в ожидании очередного разноса, и я понял, что наступил решающий миг. — Уверен. Более чем. — Более чем… Сделай так, чтобы я этого больше не видел. Чтобы никто этого не видел. Примитивно и тупо. Ты не физик… — А кто? — холодно перебил я его, хотя внутри уже клокотала ярость. — Никто, — ответил он так же холодно и посмотрел слегка удивленно — как мог я так ошибаться? — Никто. Ну никто так никто. Искушение сказать ему на прощанье много хорошего было огромным, но я решил сохранить лицо, не опускаясь до базарной грызни. Так или иначе нам придется соприкасаться в стенах института и расстаться врагами было бы недальновидно. Но мы расстались врагами, и каждый из нас это знал. Я вернулся на прежнее место, хорошо уяснив, что не все то золото, что блестит. * Думаете, стало легче? Если бы! Обида съедала душу — так подло обломать мне мечту, подрезать крылья! И из-за чего? Сволочь завистливая. Присутствие его ощущалось всей кожей, вызывая периодический нервный тик. Мне всюду мерещилась высокая, подтянутая фигура (в конце коридора, в столовой, в курилке…), и жаром окатывало с головы до ног. Его голос преследовал меня даже во сне — издевательски негромкий, бьющий по нервам, и я просыпался разбитым и совершенно несчастным. — Заканчивай свою идиотскую рефлексию, — психовала любимая, глядя на мою помятую рожу. — Он и думать забыл о тебе! К слову сказать, она осталась в отделе — как ни в чем не бывало. Занималась начатым мною проектом и даже время от времени спрашивала совета. Я не отказывал — мне что, жалко какого-то долбанного совета? Все-таки не чужие… Однажды за ужином я спросил, как вообще она оказалась у нас в институте. Мне это и в самом деле не давало покоя: зачем он ее притащил? Но она обиделась — «ты считаешь меня недостойной прикоснуться к великому?» И не ответила на вопрос. Собственно, достойной она была. В самом деле. И физиком, как я уже говорил, была не самым последним. Но я чуял подвох. Возможно, это истонченные нервы будили во мне паранойю. — Знаешь, он очень мил, — говорила она, как видно желая возродить во мне интерес, пусть даже ревнивый, а я к своему стыду принимался грезить о том, что процесс соблазнения начат, что не сегодня-завтра он соблазнится, и она запрыгнет в его постель, разрубив тем самым осточертевший узел. Но, как видно, объедками с моего стола он полакомиться не пожелал — она по-прежнему оставалась со мной. Совместная жизнь меня тяготила. Холостяцкая двушка оказалась слишком мала и для каскада волос, и для пряного аромата. Кроме того, насытившись вдоволь, я заметно охладел к ее прелестям, и хотя наша сексуальная жизнь вернулась в нормальный ритм, на полноценную она уже не тянула: сегодня у меня стояк любо-дорого посмотреть, а завтра хоть на флейте ему играй! * Конечно, я объяснял это стрессом. И она объясняла стрессом. О том, что мы не любим друг друга и никогда не любили, думать не хотелось ни ей, ни мне. Потому что тупик… * Любые встречи, и трепетно взлелеянные, и ненавистные, происходят всегда одинаково. Ты расслаблен. Ты болен. Озабочен. Озадачен. Куда-то торопишься. Неважно. Главное, ты не ждешь — именно в этот момент. Мы столкнулись на лестнице. Он не спеша поднимался, я сбегал по ступенькам, опаздывая на деловую и очень важную встречу (Честно? Подыскивал место. Малодушие, да, понимаю, но я находился на грани — он, он, он, только он, и ненависть, от которой сводит кишки. На хрен все это!) Два соляных столба — вот в кого мы превратились, увидев друг друга. Сердце мое шарахнулось в явном намерении выпрыгнуть через рот. Он тоже выглядел слегка потрясенным. Не зная, как разойтись, я буркнул: — Привет. Но он молчал, как видно усмиряя душевные волны. А потом, сделав в сторону шаг, насмешливо бросил: — Привет. Выглядишь, как переваренное дерьмо. Поздравляю! Похоже, тема дерьма не оставляла его равнодушным, и в любом другом случае это могло насмешить. Но не сейчас, когда именно так я себя и чувствовал, причем его же стараниями. Я обхватил ладонями его шею — не задушу, так придавлю хоть немного — и рванул на себя так, что мы чуть не врезались друг в друга носами и едва не полетели кубарем вниз. Мой голос вибрировал от страстного желания убивать: — Мне тридцать пять, я самостоятельный, взрослый мужик, какого хуя ты меня так достал, скажи? Он дышал с хрипотцой, окатывая мои губы огнем, дергался и толкал меня в грудь: — Не лапай! Его пульс долбил мою кожу — лихорадочный, гулкий, и неожиданно я подумал… черт побери, почувствовал с изумлением, что это до странности… сладко. И дышит он в мой искривленный бешенством рот тоже до странности сладко. — Не лапай! — повторил он и вырвался, теряя равновесие и опасно балансируя на краю ступеньки. — Отъебись от меня, слышишь? — прошипел я, удерживая его за лацкан пиджака. — Иначе убью. — Слышу. Убери руки. Пожалуйста. И ушел, не оглядываясь. Я был растерян. И (этого никто никогда не должен узнать, потому что… потому что этого просто не может быть!) возбужден. Нет, естественно, торчком у меня не встал, но тянуло в паху изрядно — впору бежать в туалет и яйца свои сжимать. Тогда я объяснил это адреналином, который из меня буквально хлестал. С тех пор мы не виделись. Ни разу не промелькнул его вальяжно-самоуверенный силуэт, даже мерещиться перестал. Позже мне сказали, что он из института ушел — внезапно и очень загадочно, как, впрочем, и все, что он делал. Вражде нашей пришел долгожданный конец. Аллилуйя. Я успокоился, распрямил плечи и спину — ну еще бы, ведь внезапного точного попадания в позвоночник ожидать не приходится. Только с его исчезновением я до конца осознал, сколько крови испорчено — до сих пор она не очищена от яда его удивительно метких укусов. Я поклялся никогда не думать о нем. Перестать это делать, черт побери! Но думал чаще, чем мне бы хотелось. *** Сегодня у нас юбилей, и с самого утра мне ставят условия: — Мы вместе год, и для меня это кое-что значит. («В отличие от тебя» буквально витает в воздухе.) Я собираюсь это отметить. И даже не думай потащить меня в какую-нибудь дыру, где всякое быдло чавкает громче свиней. Заказывай столик в «Акуле». Я не хотел в «Акулу», не хотел отмечать юбилей. Я даже жрать не хотел! Но столик все-таки заказал. В конце концов, не ее вина, что я не создан для милых семейных дат и вообще для семьи. Тем более что потом она нежно прильнула, заглянула в глаза и промурлыкала: «Сладенький, хочу, чтобы этот день запомнился». Ладно. Он выплыл из ресторана сытым и пьяным облаком и остановился напротив нас, приветственно вскинув руки: — Ба! Ты ли это, мадонна? Она слегка напряглась, но не выдержала — заулыбалась, заискрилась волосами, зубами, изумрудом очей. Меня он не видел в упор. Я был мелочью в туго набитом бумажнике, полинявшей оберткой от карамели. Будь у него возможность пройти сквозь меня, он сделал бы это, наслаждаясь моей пустотой. Но он не мог этого сделать (я был из плоти и крови, я стоял у него на дороге, чувствуя, как внутри растекается жар), а потому обошел брезгливо и даже поморщился, словно от меня воняло помойкой или немытым сортиром. — Решила поужинать в дорогом ресторане? Умница! — Он заглянул в ее сияющее лицо и застонал с преувеличенным восхищением: — Боже, как ты красива. Как потрясающе ты красива. Как бесподобна. Как роскошна и соблазнительна. — От него за версту несло коньяком и довольством. Барским размахом и наглостью. Глумливым сарказмом. А потом… Потом он сказал: — И как я люблю его. Этот урод и тупица не смеет тебя осквернять, ведь ты это понимаешь, моя рыжеволосая, моя великолепная Belle? Отдай его мне. Прошу. Она выглядела ошарашенной. Я тоже хлопал глазами. До нас обоих доходило с трудом. — Смотритесь парочкой недоумков, — вздохнул он. — И засмеялся, пьяная сволочь. — Желаю приятного вечера. Bon appétit! Я не мог оторвать взгляда от удаляющейся спины — что это было, черт побери? И почему я урод? — Прекрати пялиться! — взвизгнуло рядом, и от неожиданности я подскочил. — Ты его трахаешь, да? Или он тебя? Давно? Как же я раньше не догадалась?! В какие дни вы встречаетесь? Где? Что ты стоишь как пень? — орала моя прекрасная половина. Я даже ответить не мог. * На рассвете я ему позвонил. Сумасшедшая ночь, стенания рыжеволосой Belle, ее упреки и дотошная ревность, рыдания в подушку, перемежающиеся трагичным «ты голубой, боже, ты голубой, а я дура», тошнотворный запах валерианы сделала из меня исчадие ада. Я голубой? Нихрена! Я сине-багровый от бешенства, и нахожусь в двух шагах от убийства с последующим расчленением трупа. Когда отыстерив и отплакав положенное, она наконец уснула, я кинулся в бой. — Никак не успокоишься, да?! — рычал я, готовый покусать собственный телефон. — Теперь тебе понадобилось, чтобы меня запилили до смерти? Ну так радуйся — запилили! В башке до сих пор звенит! Он молчал. — Онемел, что ли? По твоей милости меня тут чуть живьем не сожрали! — Послушай… — Неужели соизволил ответить? А где апломб? Где драконьи зубы-клыки? Что он там блеет? — Послушай… — Ну? — Послушай… — Да слушаю я, слушаю! — От бешенства меня выворачивало наизнанку и трясло так, что лязгали зубы. И тут он произнес мое имя. Нет, он его выдохнул. Простонал. Злость отхлынула разом. В голове как будто что-то щелкнуло, а потом стало чисто и ясно. Тихо. Я понял, что должен, обязательно должен его увидеть. Прямо сейчас. И наконец разобраться, что, черт возьми, происходит. — Выпить у тебя найдется? Молчание. — А закусить? — Послушай… И я рассмеялся — так, как не смеялся уже очень давно, до того вдруг мне стало легко. Мне стало легко. — Да пошел ты! Говори свой гребаный адрес, приеду и плюну в морду. Он назвал мне свой адрес, я собрался и поехал к нему… *** Он по-прежнему называет меня уродом. Представляете?! Вот ведь мерзкая сволочь! Хотя нет, не так. «Чертово ты уродище, — говорит он, яростно шаря в кухонном шкафчике, — у нас снова закончился кофе! Скажи, кто в нашем доме следит за тем, чтобы не кончался ублюдочный кофе?! Кто?!» Вот так он меня называет. И так на меня орет. И любит без памяти. До сих пор. Пять лет (не беря во внимание время нашей бессмертной вражды) он сходит по мне с ума и сводит с ума меня. Привлекает к себе, заглядывает в глаза, как будто не верит, что это не выстраданный им мираж, а я. Всего-навсего я. В ответ я насмешливо скалюсь. Я — воплощенное самодовольство. Я говорю: «Отвали», а сам вжимаюсь в него сильнее. Ладони горят от желания ласкать любимое тело — каждый крошечный миллиметр, не пропустив ни единого волоска. Вот так. Думаете, все у нас гладко? Конечно же нет. Когда двое взрослых мужчин проживают на одной территории, не устраивая при этом группового секса с блондинками, это всегда проблема. Общественное мнение, социальные предрассудки… Да и бывшая моя никак не угомонится — поливает грязью с неутихающей страстью. Сложно. Но не все друзья от нас отвернулись. И не все соседи смотрят недобро и косо. Мы ходим в гости и сами приглашаем гостей. Работаем. Отдыхаем. (Палатка, озеро, птички — оказывается, это было его страстной мечтой. Естественно, если к этому списку прилагался я — его наваждение.) Много целуемся. Умудряемся лапать друг друга даже во время футбольного матча. Покупаем продукты и презервативы. Ссоримся. Наряжаем елку под Новый год. Я научился готовить блинчики. Он говорит, что эта отрава, но отравиться не отказался ни разу. Мы просыпаемся рядом и начавшийся день кажется мне радужно ярким, даже если за окном хлещет дождь или воет метель. Или туманная мгла застилает весь белый свет. Он прижимается губами к моей груди, и его дыхание согревает мне сердце. В моем уродском, тупом понимании это и есть Та Самая Прекрасная Жизнь.