Туман

Любимой Единорожке за восхитительный *Складной нож*) Прости, солнышко, что здесь, в отличие от жаркой, счастливой атмосферы Бейкер-стрит, не очень весело… Я его ненавижу. Он совсем не хочет меня — время (или что-то еще) убило в нем страсть. Но верность он продолжает хранить (хотелось бы знать, почему я в этом уверен… наверное, потому что так легче со всем этим справляться) и изменяет мне только с собственным кулаком — в душе, используя крем после бритья. Конечно, он скрывает свой постыдный грешок, но у меня слишком тонкое обоняние — запах крема и спермы я ощущаю на тщательно вымытом члене, когда в очередной раз пытаюсь ему отсосать. От этого моя ненависть приобретает черты безумия. У него не встает, потому что он только что кончил и потому что совсем не хочет меня. Я зло отказываюсь от предложения «просто вставь и не мучайся», и отворачиваюсь к стене, натянув на голову одеяло. Ночью я удовлетворяю себя, стараясь не сотрясать кровать. Но спит он крепко и не проснулся ни разу. Я мог бы тоже закрыться в ванной без опасения быть застуканным, но мне необходимо его присутствие. Его запах и теплое тело. Иногда я так завожусь, что еле удерживаюсь от порыва развернуть его, сонного, и раздолбить чертову задницу. Дрожу. Матерюсь сквозь зубы. И ненавижу, ненавижу, ненавижу. Из меня выплескиваются скудные струйки — жгучие, как серная кислота. Потом я лежу на спине, несчастный и обессиленный, упившийся своим унизительным наслаждением, и едва не плачу — так мне тоскливо и одиноко в этой постели. Это губит меня. Я распадаюсь на микрочастицы и с трудом собираю себя по утрам. Я хочу его, моего желания меньше не стало (напротив, взбудораженный его безразличием, я мучаюсь частым болезненным стояком), но он остается равнодушным к моим мучениям. И онанирует в одиночку, потому что молод, силен, потому что ему нужен оргазм. Все, что происходит, ужасно, и боюсь, он скоро уйдет. Наша жизнь превратилась в страдание и нескрываемое раздражение. Неделями мы не разговариваем, ограничиваясь десятком ничего не значащих фраз. Наши взгляды пересекаются жестко и больно. Готовность сорваться — номер один. Безумие. Я смотрю на него и горю. Его губы, его задница, его босые ступни — черт побери, моя выдержка почти на нуле. Если бы я просто хотел, я бы раздвигал ему ноги, наплевав на незаинтересованность его гениталий, и брал на таран. Тем более что он совершенно не против. Но я люблю его. И мне не нужны одолжения. Он просыпается с торчащей эрекцией, и мне так хочется втянуть ее в рот! Но я отвожу глаза. А он смущенно уходит, как будто мне уже не достаточно повода для отчаянья. Не понимаю, почему он так охладел. Не понимаю, почему мы продолжаем спать на одной кровати — места в квартире хватает. Не понимаю, почему он остается со мной — его квартира не хуже. Этих «почему» великое множество, можно составить список для подробного и тщательного анализа (разве я не аналитик по образованию и по должности?), но я не хочу. Не хочу знать, что я сделал не так, в каком месте произошел сбой у него, где мы оба переступили черту, за которой не оказалось даже малой искры тепла. А ведь когда-то мы дрожали от прикосновения пальцев и кидались друг к другу на грани голодного обморока. Полгода у нас не было секса. Полгода он занимается рукоблудием с ароматом Gillette. Иногда мне хочется выбить дверь и заржать прямо ему в лицо. И плюнуть на задроченный член. * Сегодня я наконец-то узнал, что не так — услышал его разговор. Еле слышное бормотание в трубку. Еле слышное «да, любимый… очень… очень сильно… но надо чуть-чуть потерпеть». Все ясно. И все банально. Господи, умоляю, сделай что-нибудь с этим! Пусть хоть раз будет не настолько банально! Интересно, «чуть-чуть потерпеть» — это что? Может быть, он собирается меня грохнуть? Заказать? Или подсыпать отраву в мой утренний кофе? Но зачем? В чем логика, скажите на милость? Он ничем со мною не связан — ничем, кроме любви, которая, как одноногий, однорукий солдат, только моя? Почему он заставляет терпеть своего «любимого»? Почему не уходит? Нам даже разводиться не надо. Я смотрю на него, пытаясь понять. И не могу, хоть убей! (Не накаркать бы, вдруг и правда прикончит.) Он покупает продукты, готовит ужин (он всегда делал это лучше меня), спрашивает, как дела, не нуждаясь в ответе, садится у телевизора, снова и снова ублажает себя под душем (как видно, «любимый» заводит его до пылающей крови, а левак это пошло, до левака он не опустится никогда, потому что железные принципы и врожденное благородство — уж лучше убьет) и ложится спать, повернувшись ко мне спиной. Как же я его ненавижу! Никак не можешь бросить убогого? И к другому не можешь уйти? Так и будешь дергать себя за член и шептать в телефон обещания? Затянул удавку на трех задохнувшихся глотках… Во мне зреет холодное бешенство — что же дальше? Может быть, мне повеситься, одним махом разрубив гордиев узел? Мне будет уже все равно — подрыгаю ногами, похриплю, наделаю лужу. А он всю жизнь будет мучиться. Или не будет? Ладно. Я парень не злобный, помогу чем смогу. Завтра же вышвырну вон его шмотки, а следом и его самого. А потом благополучно займу его место в душе — на долгие, долгие годы, потому что вряд ли подпущу к себе кого-то еще… * Сыро. Холодно. Ветер лютует и разносит по улицам клочья тумана. Я добирался до дому три с половиной часа, потому что заворачивал в каждый второй переулок, забивая дымом легкие и салон своей «бехи». Потому что думал. Потому что уже готов. На ужин он жарит картошку. Отваривает сосиски. Я давлюсь, но глотаю. Вот сейчас… Сейчас… И жить станет легче… — Любимый. — Я говорю это намеренно нежно. И ядовито. Он вздрагивает и затравленно смотрит. Глаза его зеленее весенней листвы. Боже, ты должен, ты просто обязан помочь — я в самом деле так сильно его люблю! Я не смогу это сам. У меня не получится. Я хочу прижать его к сердцу и умолять: послушай его, оно бьется только ради тебя, оно твое, оно болеет и плачет… — Что? — говорит он, безропотно отзываясь. Было вкусно, а теперь собирай свои вещи и — в туман, от меня подальше. Будем друзьями и все такое. И, собственно, в чем проблема? Раскрыть свой рот и сказать то, что думаешь. Что давно стало необходимостью. — Я… Я… Я люблютебяпожалуйстанеуходибезтебяяпростоумру. Я дрожу. Мне трудно дышать. Я на грани дикого ора и слез. Он бледнеет до синевы. Он в отчаянии. И если кто-то думает, что в этот момент я не хочу вырвать себе язык, то глубоко заблуждается. Я готов разодрать себя пополам, вытащив на свет божий того, кто мною сейчас управляет. Кто сильнее меня во сто крат. Завязший по самую макушку придурок, не способный самостоятельно сделать вдох. Без него. — Я никуда… Я не ухожу… — Он прилагает усилие и утешает меня враньем. Грязным. Мерзким. Недостойным тех дней, когда мы были по-настоящему вместе. Когда он лежал на мне — потный, горячий, родной, — бубнил мне в спину какие-то глупости, а я чувствовал, что он улыбается, находясь в совершеннейшем счастье. — С чего ты взял? — Мне показалось, — говорю я, не зная, кого ненавижу больше — его или себя. — Тебе показалось… Будем пить чай? — Да. Будем пить чай. * Он не ушел. Я не послал его подальше в туман. Мы живем во лжи. Все больше молчим, иногда разговариваем ни о чем. Не улыбаемся и уж тем более не смеемся. Я не знаю, где и с кем он проводит время. Он не спрашивает, чем наполнена моя жизнь. Три раза мы переспали. Один раз он кончил в меня. Я тоже онанирую в душе. Я вообще считаю, что мы давно уже умерли и кружим в коридорах Чистилища, потому что это так страшно. Ложь, трусость и жалость — пудовый замок, запирающий накрепко двери души. Ни одному «любимому» его не сорвать. Пять лет. Пять! Я честно не знаю как. И честно не знаю, что дальше.