Туман

— Мой мальчик… мой сладкий… единственный… откуда ты взялся… жизнь моя… как я тебя люблю…   Он шепчет, шепчет... Он мог бы довести меня до оргазма одним только шёпотом. Его седые виски, его кожа, отливающая солнечной медью, его ореховый взгляд способны лишить меня воли. Он — мой личный Дудочник*, и мне плевать, куда заведёт меня его негромкая, трепетная мелодия. Я готов идти за ним — слепо, бездумно, куда угодно, лишь бы позвал. За что меня любит этот мужчина? Этот бог во плоти, слишком бесподобный, чтобы быть настоящим? Но он настоящий, и он меня любит. Он помешан на мне, вот честно. Смотрит так, что у меня в горле ком и дыхание перехватывает. Целует мне руки и… и делает много всего такого, от чего моя голова пылает. Я дрожу и едва не плачу, когда он ко мне прикасается. А может быть, и плачу — не знаю. Меня уносит от удовольствия, и я плохо соображаю в этот момент. Потом я долго лежу, онемевший, обездвиженный, не понимающий, где, в каком искрящемся, разноцветном тумане я только что побывал, и вполне допускаю, что там, в этом тумане, реветь в три ручья от счастья и наслаждения — это нормально. Он целует меня и снова ласкает — тихо, бережно. Кладёт свою руку мне между ног, и я чувствую абсолютное счастье. За что он любит меня? За гладкую задницу и плоский живот? Но этим не удивишь, когда тебе всего лишь семнадцать и от тебя так и веет молочной юностью. И тем не менее, я для него — единственный. Это слово имеет надо мной несокрушимую власть. О том, что я люблю его, можно не говорить. Я схожу с ума от любви. Трансформируюсь. Перерождаюсь. Домашний, воспитанный мальчик, интеллигентный и тонкий, в его руках я превращаюсь в зверёныша, дикого и ненасытного. Он меня опьяняет. Я — пьяный в стельку зверёныш, зарывшийся носом в подушку, но всегда готовый к броску. У меня даже глаза по-особенному горят. Так он говорит мне со смехом и восхищением, и я ему верю. Мне семнадцать, ему — немного за сорок, и, конечно, кто угодно может сказать, что он меня совратил. Чёрт с ними. Мне плевать на любое мнение, потому что у меня есть своё. И свой взгляд на проблему. До встречи с ним я был почти нетронутым дурнем, помешанным на химических формулах и не видящим вокруг ничего, кроме перспективы стать вторым Менделеевым. Он просто обрушился на меня неукротимой стихией, и я, не представляющий, что такое бывает, оказался не в силах пошевелиться. Ему даже обхаживать меня не пришлось — я раздвинул ноги с третьего раза. Потом жалел, что не с первого. В первый раз он меня подвёз, потому что я страшно опаздывал и буквально подпрыгивал на обочине, пытаясь поймать машину. Потом он случайно заметил меня на улице и снова подвёз — по старой дружбе (надо было видеть его улыбку в этот момент, чтобы понять, что сопротивляться бессмысленно). Я не помню, как мы обменивались телефонами, настолько уже разомлел — просто от его присутствия, от тесноты машины и от чистого дружелюбного взгляда, в котором не было и намёка на похоть. В третий раз мы увиделись не случайно, и он открыто сказал, что я ему нравлюсь, что прямо сейчас я могу выбирать: уйти и больше никогда его не увидеть, или поехать к нему, и тогда между нами не останется недомолвок. Конечно же, я поехал к нему, и лёг под него без каких-либо предисловий, без чая и кофе, без разговоров про жизнь. Просто лёг и отдался, хотя никогда не смотрел на мужчин, не хотел и не думал, да и секс, если честно, интересовал меня значительно меньше, чем химические свойства бензола. Но с ним не работала ни одна из привычных жизненных формул. И разве могло быть иначе? Разве мог я пойти по другому пути? Абсурд. В семнадцать с половиной я уже был искушённым любовником самого красивого в мире мужчины. Которого обожал. Не понимаю, как нам удавалось скрывать свою связь, ведь я буквально пропадал у него в квартире и готов был остаться там навсегда, если бы он позволил. Мы ходили в кино, на концерты, ужинали в ресторанах — открыто, не скрывая наши особые отношения. Но они всё равно оставались в секрете. Конечно, я был уже взрослым: за мной не следили, не требовали отчёта, не рылись в моём телефоне. Родители мне доверяли, и я ни разу их не подвёл. Не считая своей ураганной любви… Но любовь, даже такую неравную и запретную, нельзя назвать преступлением, хотя, по правде сказать, секс с ним был круче любого наркотика, на который я мог бы подсесть и от которого мог бы погибнуть. Я был как лунатик — полубезумный. Я был совершенно ошалевший и совершенно влюблённый, и едва сдерживал рвущееся желание говорить о нём со всеми подряд — с друзьями, с родителями, с таксистом, с нашим старым лифтёром… Думаю, папа и мама видели, что их чадо слетело с катушек, и догадывались почему. Но кто не слетал с катушек в семнадцать лет? Кто не влюблялся до жгучей бессонницы? Это нормально и абсолютно естественно. Да, для меня было абсолютно естественно расстегнуть ему брюки, когда, откинувшись на спинку дивана, он сосредоточенно вчитывался в одну из важных, серьёзных бумаг, которыми был набит его элегантный темно-вишнёвый портфель. Факт, что до смерти влюблённый мальчишка отсасывает ему, согнувшись в три погибели и поскуливая от удовольствия, ничего не менял — он всегда оставался деловым человеком, перспективным и знающим, чего хочет от жизни. Он кончал мне в рот, продолжая читать, а потом откладывал бумаги и улыбался благодарно и нежно. Я его обожал. В такие моменты — особенно. И если бы нас случайно застукали, если бы папа и мама узнали, от какой любви их сын сам не свой и еле волочит ноги, я орал бы как резаный, отстаивая право жить и любить в нашем маленьком сладком мирке, я бы дрался до последнего издыхания, защищая его, потому что собирался посвятить ему всю свою жизнь. Но папа и мама ничего не узнали. Наш маленький сладкий мирок оставался недосягаем, и я погружался в него всё глубже, а говоря проще — тонул. Без планов на будущее, но с твёрдой верой, что по-другому уже не будет. * Всё закончилось плохо. Как в пошлом анекдоте. Это выстудило мне душу, разбило мне сердце, навсегда отравило мне кровь неверием и жесточайшим страхом. Сегодня я никому не верю и всех боюсь — сворачиваюсь в клубок от каждого тёплого взгляда, в неконтролируемом безумии пряча то, что осталось от сердца. Как это происходит? Обыкновенно. Наивный мальчишка уезжает с родителями к тёплому морю. Ведь это нормально — такому мальчишке, как я, отдохнуть с родителями у тёплого моря, тем более что это традиция, и так было всегда. Ведь папа и мама не знают тайну. Не знают, что со мной происходит. Не знают, как больно было от него отрываться — до слёз. Не знают, что за огонь сжигает меня изнутри, и каким бешеным, неукротимым ветром уносит меня домой на неделю раньше — от моря, пальм и загорелых девчонок, от коктейлей с привкусом лайма, от беззаботных улыбок… Я умираю в самолёте. Умираю в такси. Умираю, умираю, умираю — так сильно я тоскую о нём, так соскучился. Полдень. В городе настоящее пекло. Сухой асфальт и пыльные листья. В это время он всегда на работе, и скоро я ворвусь в его дом, задохнувшись от запахов нашей любви, потому что даже крем, которым он начищает туфли, пахнет нашей любовью. И ключ, который однажды он мне вручил и который я сжимаю в руках, не в силах выпустить даже на миг, тоже пахнет нашей любовью. Я вставлю этот ключ в замочную скважину и войду в единственное в мире пространство, где могу нормально существовать. Где мои лёгкие снова наполнятся кислородом и не спекутся от внутреннего пожара. Я приму душ. Может быть, сварю себе кофе. Потом приготовлю ужин. Потом приведу в порядок нашу берлогу — уберу раскиданные повсюду шмотки. Это непостижимо, как такой элегантный мужчина, шикарный от макушки до пят, может быть такой паршивой свиньей! Уверен, он зарос своими рубашками и носками под потолок. О боги, как я соскучился! Как хочу я его увидеть. Все его носки и рубашки. И сделать его счастливым. Чёртовы анекдоты. Чёртовы тупые истории, кто их только придумывает? Всё это глупо. И совсем не смешно. Я открываю дверь. Стараюсь не завопить от головокружительного восторга — запахи, запахи… Моё сердце громко стучит. Я ставлю на пол спортивную сумку, где вперемешку с одеждой спрятаны кусочки кораллов, ракушки и ровные, продолговатые голыши, покрытые вкусной солью. Снимаю сандалии. Шлёпаю по коридору. Заглядываю в гостиную — ха, я знал, что поработать придётся. Страшно представить, что происходит в спальне. А потом я застываю на месте и перестаю дышать. Ничего не понимая, балансируя на самом краю, я уже перестаю дышать. Возможно, я не дышу до сих пор. — … мой мальчик… мой сладкий… единственный… откуда ты взялся… жизнь моя… как я тебя люблю… И выдох — еле слышный, юный, полный доверчивого наслаждения, очень напоминающий мой. *Га́мельнский крысоло́в (нем. Rattenfänger von Hameln), гамельнский дудочник — персонаж средневековой немецкой легенды. Согласно ей, музыкант, обманутый магистратом города Гамельна, отказавшимся выплатить вознаграждение за избавление города от крыc, c помощью колдовства увёл за собой городских детей, сгинувших затем безвозвратно