Туман

Дорогой, любимой Оленьке в День её рождения) Он любил себя страстно. Он обожал любить себя и делал это так часто, что любой другой, не подозревающий о существовании настоящей страстной любви, посчитал бы его помешанным на самоудовлетворении. Но это было не так. О нет! Речь не о самоудовлетворении — дрочке, рукоблудии, онанизме, всех этих постыдных и жалких вещах, вызывающих у него омерзение, — речь о любви. Он просто себя любил, не мог и не хотел любить никого другого и ничего предосудительного в этом не видел. Он был прекрасен. Осиная талия, длинные ноги, густые волосы — шёлк, укрывающий смуглую шею. Его глаза отливали небесной синью. Губы были тонки, но красивы, руки — туго налиты силой. Он казался изысканным, но при желании мог сломать переносицу. Он был совершенством — на любой, самый придирчивый взгляд. Но ему не было дела до чьих-то придирчивых взглядов, как и до взглядов вообще. Он сам смотрел на себя — в любую отражающую поверхность, — он любовался собой, своей красотой и силой, и этого было достаточно. Ему было двадцать пять, и впереди простиралась целая жизнь, наполненная любовью к себе и трепетной чувственностью, наполненная сладчайшими ласками, чаще невинными, тихими, но оттого не менее возбуждающими, реже — неистовыми и откровенными, когда он брал себя, как бешеный зверь, и кричал, и стонал, и буйствовал на постели, покрываясь солёным потом, истекая слюной и слезами. Потом, когда оргазм отступал, когда возвращалось сознание, измученное и просветлённое, он целовал свои пальцы, поглаживал своё опаленное тело, свой член, свой развороченный анус — извинялся, просил прощения за несдержанность и порыв. Но такое происходило не часто, и если уж на то пошло, настоящая страсть не может проявляться иначе. И разве не прекрасно, что он умеет любить себя с таким волнующим разнообразием — от гламурной изысканности до варварской дикости? Разумеется, это прекрасно, и с этим невозможно поспорить, потому что в конечном итоге ему может наскучить всё что угодно, даже солнце на небе, даже воздух в собственных лёгких, но только не страсть к самому себе — такая непредсказуемая… Однажды он переспал с мужчиной. В то время ему исполнилось девятнадцать, и он любил себя бережно, не пересекая запретных границ, но тем не менее решился на дерзновенный опыт, позволив мужчине всё, чтобы окончательно утвердиться в собственной правоте — в том, что его любовь к себе оправдана и непогрешима. Так и вышло. Мужчина любил его страстно. Целовал его стройные бёдра, шептал, что его кожа прозрачна, что его волосы источают медовую сладость, что его член достоин кисти да Винчи… Он входил в него аккуратно, толкался плавно и нежно, словно боялся разрушить, и только дойдя до предела, шумно вздохнул и с рыком вонзился в чистейшее девственное нутро. И заездил хрупкое тело, потому что был вынослив и опытен, потому что слишком сильно его хотел. Затрахал до изнеможения. Выебал прекрасный нарцисс. О, как это мило, думал он, прислушиваясь к разрывающей боли внутри, как это всё-таки мило… что я оказался прав. И уже не имело значения, что мужчина сжимал его в благодарных объятиях, слезливо признавался в любви и страсти. Страсть? О боже! Разве эта грязная, вонючая вакханалия может соперничать с тем священным огнём, который окружает его на ложе настоящей любви и страсти? Опыт удался, теперь он свободен. Отныне его любовь к себе будет верной и преданной. …Навсегда. Он жил один. Его дом был красив, удобен и хорошо защищён от вторжения. Как и его личная жизнь. Достаточно иметь всевластного, состоятельного отца и быть почтительным сыном, чтобы позволить себе личную жизнь. И красивый дом. И сад. И цветущий луг. И заниматься с собой любовью — в любое время, стоит возникнуть желанию. Осенью он любил себя на постели — чистой, белой и мягкой. Дождь барабанил по черепице, омывал высокие окна, пел свою монотонную песню, и ему становилось холодно и чуть-чуть неуютно. Он сжимал себя в утешающих, горячих объятиях, и ласкал, и лелеял, и дарил себе оргазм за оргазмом — один прекрасней другого. Внутри него сияло опустошение, живот, достойный кисти да Винчи не меньше, чем божественно идеальный член, медленно поднимался и опускался, он чувствовал себя удовлетворенным и обогретым. Но бывало, когда на осенний сад опускался туман, он предавался страсти в саду, и это было чем-то особенным — чувственный деликатес, одухотворенное лакомство. Вокруг клубились неясные тени, звуки тонули в густом молоке, тревога и неизвестность окутывали его обнажённое тело. И он стоял среди этого таинства и тихо стонал в пустоту — невидимый, возбуждённый, любимый собою страстно. Зимой он любил себя у камина, и это казалось ему классическим выбором, хоть и немного банальным. Но к чёрту банальность, когда он так непобедимо желанен — до головокружения, до нетерпеливой дрожи в промежности. Сад был завален снегом. Окна занавешены плотными шторами. Огонь извивался оранжевыми лепестками, и в жаркой близости пламени он ласкал себя огненно. И красиво, очень пылко кончал. Весна приносила с собой изобилие. Весной он был переполнен соками и любил себя всюду — в постели, в ванной, в кухне за чашкой кофе, в прихожей, когда, распахнув двери на улицу и зажмурившись от невозможной возрождающейся красоты, не мог не подарить себе удовольствия на скорую руку — под пение птиц и тонкие ароматы первой листвы; он предавался забавам даже у себя в кабинете, составляя отчёт для отца или подчищая огрехи в его проектах, — просто запускал руку в свободные шорты и доводил себя до оргазма, чуть деловитого, но тем не менее очень приятного. Весной он позволял себе детские шалости — занимался любовью со своим отражением, потому что считал себя воплощением цветущей страсти, которой в эту пору дышала земля, и зеркало подтверждало это тысячекратно. Странно? Что ж, он этого не отрицал. Но он ничего не стыдился и не считал свою странность пороком. К тому же он был по-весеннему молод, и его тело просило любви. Летом он отправлялся на луг — любить себя среди первозданной природы, и это было удивительным приключением. Благоухание трав и цветов, каскады света, льющегося с небес, зной, жаркие волны, стоны и дрожь. Он раскидывался на покрывале и предавался безумствам. Обнажённая красота. Восхитительный эротизм. Голое тело, исторгающее жемчужное семя — драгоценные капли, принадлежащие всему миру. Он отдавался этому миру откровенно, не пряча своей наготы, позволял любоваться своим возбуждением и своим экстазом, прекраснее которого не существует в природе, и разве это не щедрость, разве это может сравниться с каким-то пошлым совокуплением? Что могут предложить ему взамен этого рая? Взмыленное тело, накрывающее его собой и бормочущее тупую бессмысленность? Милый мой, моё сокровище, ну посмотри на меня, пожалуйста… Нет! Его считают затворником и, возможно, чокнутым психом. У него нет друзей, и не предвидится. Отец смотрит задумчиво. Мать всё чаще косится. Ему всё труднее оберегать своё сладостное уединение от досадных вопросов, ему совершенно нечем прикрыться на случай атаки в лоб. Но — нет. Ни за что! Он создал гармонию, единственную из возможных, истинную, не омрачаемую ничем (выяснениями отношений, например, во время которых его всегда невозмутимый, холодный как лёд отец покрывался красными пятнами, а мать превращалась в растрёпанную безмозглую дуру) — безупречную. Он счастлив, он любим, и если кто-то считает его одиноким, то значит, одиночество — лучшая в мире вещь. * … Сегодня лето. Сегодня всё идеально. Тепло, но не жарко. Пушистые облака гуляют по небу, закрывая время от времени солнце, и оно не слепит глаза. Воздух напитан нежнейшим влечением — тонким, как нить паутины. Идеально для тихой любви. Он идёт на луг, расстилает яркое покрывало, снимает одежды, ложится и раздвигает бёдра. Как всегда. Он возбуждается быстро — достаточно потрогать себя между ног. Его желание нарастает с каждым прикосновением. Тело мягко дрожит. Горло наполняется мелодичными стонами. Сердце заходится восторженным стуком. Он нежен к себе, как к цветку. Он себя обожает. Удовольствие боже, такое острое оно сладко ранит закипает внутри его тела растекается плавленым солнцем и становится непереносимым. Рука движется всё быстрее — уже не место для утончённых ласк. Вот так. Вот так. Яростно. Неаккуратно. Ну и пусть. Он любит, любит, любит себя, любит безумно. Его движения хаотичны. Он извивается, перекатывается с боку на бок, сгибает ноги в коленях и выпрямляет их резким броском. Он истязает свою роскошную плоть. Это прекрасно до боли. Грудь разрывает страдальческий крик — он кричит от наслаждения немыслимой силы. Его оргазм очень близок, но тело не выдерживает напряжения и умоляет о короткой отсрочке. Он останавливается, делает вдох и открывает глаза. Его взор устремляется ввысь — затуманенный, выжженный страстью. Над ним голубое небо, а в нём — две белые бабочки. Они порхают и кружатся, порхают и кружатся — в экстатическом единении, в едином порыве, в невозможности разъединиться. Словно приклеенные. Словно спаянные неведомой силой. Их крылышки задевают друг друга с нежностью, которую описать невозможно… Они единое целое. Два существа, объединенные… чем? * Он смотрит не отрываясь на два этих белых пятнышка, таких крошечных на фоне безбрежного неба, таких… неразумных, пустых, мимолётных — таких совершенных в своей абсурдности. И вздрагивает, задохнувшись от внезапного осознания. И садится на ярком пледе, взмыленный, голый, ошеломлённый. Двое? Почему — двое?! Ладонь беспомощно обнимает член — бесполезное орудие чувственной пытки. Он должен что-то сделать. Прямо сейчас. Как-то исправить эту внезапно и беспощадно искаженную правду, настигнувшую его ударом с небес. Убежать от этого. Подняться и убежать. Спастись. Он не хочет этого понимать. Отказывается понимать — то, что настойчиво буравит виски и прорывается в голову. Этот бред. Эту ложь. Эту навязанную примитивную истину. Этот одноклеточный символизм. Это жизнеутверждающее порхание… Он закрывает глаза: не видеть, не знать, забыть. Он хочет проснуться — вчера, в безопасности и прохладе своей затемнённой спальни, в своей чистой мягкой постели, обнимая себя руками. Он… Он сделал правильный выбор. Он прав. И никто не посмеет это разрушить — так нелепо и просто, лёгким взмахом крыла. Он сильно и крепко обнимает свой член, всё ещё твёрдый, всё ещё готовый к любви. Его ладонь настойчиво сдвигает покрасневшую кожу — вверх-вниз, вверх-вниз. Сладкий спазм пронзает низ живота, стекает по бёдрам к кончикам пальцев ног. Он смотрит в небо с упрямством и вызовом, сжимает пальцы в кулак, работает им ритмично и ловко. Но это уже не похоже на ласку. И не похоже на страсть. — Я люблю тебя, — шепчет он потерянно, на грани отчаяния. Зная… …что ему никто не ответит.