Туман

Из осенне-дачного, дождавшегося наконец своего часа. Сентябрь, уходящее тепло, утренние сырые туманы, пожелтевшая листва, увядающие петуньи… И грусть-грусть-грусть. *** Жила-была она. Своей мамы она не помнила. Фотография смеющейся рыжеволосой красавицы — вот всё, что досталось ей. О её смерти папа говорить не любил (не хотел, не мог, был не в силах), и даже когда она стала взрослой и вполне способной воспринимать непростые вещи, папа ограничивался всё той же фразой, заученной до тончайших оттенков скорби, веявшей от неё: «Мама ушла далеко». Однажды, чтобы добиться правды, она бросила в сердцах: «Иногда я думаю, что ты убил её», и такая боль разлилась в его ярко-синих глазах, что она испугалась и пролепетала: «Прости меня, папочка». Он простил. И даже погладил по голове со словами: «Никогда не говори так, моя красавица. Я любил её больше жизни». И это было правдой. Когда-то он любил её больше жизни, а теперь — больше смерти, потому что сколько она себя помнит, папа всегда был один. Высокий, статный, интересный мужчина при полном отсутствии личной жизни. Конечно, она допускала, что за долгие годы, сложившиеся в десятилетия, у него случались романы. Или не романы, а краткосрочные отношения без обязательств и планов на будущее. Ведь не железный же он… Но как бы там ни было, злую мачеху в их дом он не привёл. Каждый вечер в половине седьмого он возвращался с работы, а в половине восьмого они ужинали на кухне под бормотание телевизора, потом пили чай с чем-то вкусненьким, потому что папа всегда приносил для неё что-то вкусненькое, и так проходили их вечера. И так проходила их жизнь. Папу это не тяготило, ведь у него была мама, чудесная и лучезарная, пусть даже только на фотографии. Но это же ненормально, мысленно возмущалась она, он совсем не старый и такой привлекательный, и ему ничего не стоит уложить в постель любую принцессу — ни одна не откажется, уж она бы точно не отказалась… Но потом она говорила себе то, что, наверное, не хотела бы услышать ни от кого на свете, даже от себя: «Это ты ненормальная. Ненормальная, озабоченная сучка. И тебе никогда не понять, что папа просто любит маму. Да и как её не любить?» Мама казалась доброй, могущественной волшебницей, в слове «мама» заключалась вся сила надежды, которая, когда стало ясно, что только чудо способно изменить её жизнь и развеять тяжёлый беспросветный туман, в котором не видно ни зги, ни просвета, ни конца ни начала, была последним, что у неё оставалось. Крохотный рыжий лучик. Таинственное небытие, в котором давно обитала мама — с этой своей вечной, счастливой улыбкой, с сияющими брызгами золота на прекрасном лице, — и в котором наверняка всё возможно, любое чудо, даже сказочное преображение такого пугала, как она. Она стояла перед фотографией и словно отчаявшаяся Снегурочка молила маму о чуде. «О мама, дай Любви. Любви прошу…» И смотрела в зелёные смеющиеся глаза с той самой последней надеждой. Но чуда не происходило. Может быть, потому что речь шла не о любви? Может быть, потому что она не знала о любви ничего? Её никто никогда не любил, даже в сторону её не смотрел. Она взрослела, созревала, потом перезревала, а жизнь проходила мимо, и даже поцеловать её никто ни разу не захотел — ни светлый принц, ни чумазый трубочист. Для чего ей любовь, в существование которой она не верила, несмотря на ярчайшее из свидетельств: папа и его лебединая верность? Что она будет с ней делать? Страдать и таять? Спасибо! Нет, она не хотела любви, всё было гораздо проще: она хотела секса, много секса, большого твёрдого члена, горячего и живого, проткнувшего бы наконец её чёртову тридцатилетнюю плеву и своим грубым кровавым вторжением убившего вечно голодное чудище, растущее в ней год за годом и заставляющее делать некрасивые вещи со своим некрасивым телом. Ночью, когда всё вокруг полнилось отдохновением, когда её рано поседевший папа мирно похрапывал в своей вдовьей постели, она… она снова и снова отдавала себя на заклание чудищу, накрывшись одеялом по горло, боясь издать даже самый тихий звук, и делая вид, что всё это происходит не с ней, что это не она задерживает дыхание и шипит сквозь зубы, получая сначала короткое удовольствие, а потом нескончаемое чувство стыда, жалости и ненависти к себе, никому не нужной, как будто больной. «Я закончу в психушке», — думала она, едва не рыдая и клянясь себе прекратить всё это. Но всё повторялось опять. Опять и опять. Бесконечно. По злой иронии она была страстной, ненасытной, зацикленной на своем нездоровом либидо. Такой её создала природа — с огнём в трусах. И что же ей было делать? Как по-другому с этим справляться, если она была так одинока, и никто никогда её не любил. Только папа. Папа всегда любил её — слепо, самоотверженно. «Моя красавица», называл он её. Возможно, когда-то давно она и была хорошенькой, как все маленькие девочки в пышных бантах, с глазами, полными доверчивости и мягкого света. Но теперь она была уродиной, и всё, что было прекрасно в маме — солнечные веснушки, рыжие кудри, — в ней было безжизненно тускло или просто отвратительно. Волосы беспорядочно вились и свисали до плеч ржавой паклей, и она убирала их в «хвост» резинкой; сквозь солнечные веснушки злобно рвались прыщи — следы одиночества и сексуального неудовлетворения; а живот, ляжки и задницу (жопу, мерзкую вонючую жопу!) покрывали слои бугристого целлюлита килограммов на сто не меньше. Словно мама, не пожелав делиться, унесла красоту в могилу, оставив своей дочери лишь гротескный намек на несостоявшиеся возможности. Да и папа не подарил ей ни капли собственной стати, и ни искорки своей подкупающе доброй улыбки. Ко всем своим недостаткам она была ещё и приземистой угрюмой кубышкой. Тащите Венок Любви! О мама… * Она не любила праздники вообще и люто ненавидела Восьмое Марта, праздник счастливых, любимых женщин. И хотя папа всегда отмечал этот день с особой торжественностью, покупал немыслимой красоты букеты, изысканно накрывал стол и вёл себя как галантный кавалер, она ещё острее ощущала свою ущербность — возможно, именно из-за его стараний подарить ей иллюзию сопричастности ко всеобщему потоку любви и счастья. Но она подыгрывала ему как могла и улыбалась, и ела торт, кусок за куском, отчего потом её прыщи ещё гуще алели. На этот раз корпоративный бал получился весёлым, их большой коллектив гулял широко, с размахом, и даже она была в ударе: кутила напропалую, словно в последний раз. Её приглашали потанцевать, что случалось в её жизни нечасто, она была благодарна и настроена наредкость миролюбиво, без этой вечной озлобленности на весь белый свет. Все были ужасно пьяны, и она была пьяна, и в её душе теплилась надежда, что этот вечер может закончиться как-то иначе — возможно, кому-то захочется её проводить, например, тому новенькому лаборанту, который приглашал её на танец целых три раза, хихикал и подмигивал, и в целом был достаточно неказист, чтобы составить ей пару. А может быть, он повезёт её к себе, почему нет, ведь, насколько она поняла, он один-одинешёнек, снимает квартиру на дальней окраине, и вообще приехал в их город из какой-то дыры, чтобы заработать денег и сделать карьеру, потому что вся жизнь у него впереди, ему только двадцать четыре… Всё это он пьяно бормотал ей на ухо, во время танца крепко прижимая к себе, и почему бы она не могла надеяться?.. Он усадил её в такси и помахал на прощанье. Она тут же протрезвела и всю дорогу глотала слёзы, сдерживая их поток, но они всё равно текли по её щекам, потому что это был тот самый предел, за которым не остаётся ничего. Чернота. Папа не спал, и на её неуклюжую возню в прихожей выглянул из комнаты. Видок у неё, наверное, был ещё тот, потому что папа спросил: — Ты в порядке? Она не ответила. Он спросил ещё: — Как повеселилась? И на это она ответила вопросом: — А по мне не видно? И ушла к себе в комнату — раздеваться. Она надела на голое тело халат, сгребла в кучу прокуренные тряпки и, слегка покачиваясь, направилась в ванну, где под шум воды наконец дала волю слезам, плакала долго и горестно. И это жизнь? Может быть, порезать себе вены к чертям? Но даже на это она была не способна. В постели она раздвинула ноги с яростным вызовом. Какого хрена?! Её сегодня немного полапали, сделали одолжение, и почему бы не завершить эти «ухаживания» оргазмом? На этот раз ей было по-особенному хорошо. То ли хмель обострил ощущения, то ли ярость, но она металась на постели в агонии наслаждения, потеряв привычную бдительность и забыв о правилах безопасности, выстроенных ею в чётком порядке: не стонать, не трясти кровать, не дышать… Дверь отворилась, в проёме возник силуэт, и она в ужасе замерла, резко натянув на себя одеяло. Это был крах. После такого оставалось только в самом деле порезать вены. — Я больше не могу этого выносить, — сказал он, проходя в её комнату и присаживаясь на край кровати. — Не могу допустить, чтобы ты страдала. — Папа… — хрипло выдавила она. — Мне пятьдесят два, но я ещё довольно силён. Я… Никто не узнает об этом. — О чём? — пролепетала она. — Об этом, — ответил он, расстегивая свою нежно-голубую рубашку. — Не спорь, пожалуйста. Но разве могла она спорить, когда тело её кричало от муки, когда в её влагалище кипели соки, от которых пальцы влажно блестели, и всё там было горячо и готово? Совсем готово… Она не раз подумывала лишить себя девственности, но так и не решилась приобрести для этих целей «игрушку», уж очень это казалось стыдным — не преодолеть. Да и как в их доме могла появиться такая непристойная вещь? Папа сделал это легко и нежно, в потоке удовольствия она даже не заметила как. Видно, её тело давно было готово лишиться этой глупой преграды. Оно с радостью приняло его крепкий член. Оно ликовало. — Прости, милая, — сказал папа, поднимаясь с неё. Он быстро оделся и поцеловал её в лоб, сказав ещё раз: — Прости. Она ничего не ответила. Что вообще отвечают в подобных случаях, хотелось бы знать? Дверь за ним закрылась, и в комнате стало тихо-тихо; вкусно пахло сексом и совсем немного — кровью. Вскоре она уснула, удовлетворённая наконец-то, не отягощённая муками совести, совершенно спокойная. Мелькнула мысль, что папа хороший любовник, и что всех этих выдуманных ею романов на самом деле никогда не было, что все эти годы он так и был один, без женской ласки, без женских рук, поэтому и возбудился так быстро — едва коснувшись её… * Эта связь утянула обоих. Их ночная жизнь была очень страстной, но днём они вели себя как обычно — насколько это было возможно, — и никогда не затрагивали щекотливой темы, даже намёком. По утрам они завтракали вдвоем; она уходила на работу, он тоже уходил на работу; вечерами они встречались, ужинали, смотрели телевизор, пили чай с чем-нибудь вкусненьким; а ночью он удовлетворял её чудище, довольно урчащее, почти приручённое. Страдал ли он? Наверняка. Наверняка, очень сильно. Он был слишком благороден и чист, чтобы подобные отношения не причиняли ему душевную боль. Возможно, сердце его разрывалось от горя и ужаса. Тем не менее он приходил к ней часто, насыщая ее монстра сполна, и она умерла бы, если бы однажды он вдруг перестал приходить. Но она знала, что этого не случится, что папа не бросит её теперь, когда всё зашло так далеко, когда она уже не скрывала блаженства — стонала в голос и открыто кричала на самом пике. Она тоже оказалась хорошей любовницей, вела себя раскрепощённо, заводила его мгновенно, и он тоже стонал, и глухо вскрикивал, кончая. И если всё у них началось с жалости, то теперь он хотел её и пришёл бы — в любом случае. Преодолев страдание и чувство глубочайшей вины перед ней и — мамой… Ей было наплевать, если честно. Она наконец получила то, что так долго жаждала, и по сравнению с тем, как всеобъемлюще он её заполнял собой, всё остальное меркло и становилось неважным. Папа совершил преступление, но, кто знает, может быть, он спас ей жизнь, потому что видение вскрытых вен было на тот момент слишком ярким, и вдруг всё могло бы закончится этим? Она предпочитала не думать о грехе и вине, она предпочитала чувствовать на себе его вес и его настойчивое биение внутри себя. Полгода угара. Полгода жизни, которой сложно дать однозначное определение. И вот однажды он произнёс, ласково поглаживая её шею: — Какая же ты красивая. Ты очень красива, милая, ты знаешь об этом? И это в одно мгновение сорвало с её глаз пелену, разметало плотные сгустки тумана, в котором она почти утонула. Она вдруг увидела себя и поразилась тому, что увидела. Господи… Она похудела, из жирной коровы превратившись в сладкую пышечку с мягким животиком и аппетитными бёдрами; за это время она обновила свой гардероб, даже не задумываясь, почему это делает. Её волосы отрасли, закрутились в крупные кольца и свободно спадали на спину блестящей рыжей волной. Исчезли прыщи. Мужчины смотрели на неё совсем другими глазами, робея приблизиться, робея заговорить, потому что у такой Королевы, конечно же, есть свой Король. Она была хороша, очень хороша, но наложенное на глаза заклятье помешало ей осознать эту истину, и она продолжала смотреться в свои кривые зеркала и видеть себя уродиной, хотя превратилась в красавицу — белокожую и ясноглазую, напитанную безграничной любовью отцовского семени и оттого излучающую особенный свет. Уродливый кокон, в который она заключила себя однажды, даже не пытаясь хоть что-то исправить и лишь истязая себя бесплодными злыми ласками, — этот кокон, казавшийся ей непробиваемо вечным, вдруг раскололся, а она упустила этот великий момент. Папа осторожно избавил её от осколков, любовно оглаживая невидимые места порезов, врачуя мелкие ранки и завершая дело собственных рук. Как могла она не заметить всех этих перемен?! Или её так увлёк и поглотил секс с родным отцом? Этот омерзительный грех, лишивший их обоих рассудка! Эта грязь. Это свинство. Это гнусное прелюбодеяние, которому нет и не может быть оправдания. Его горящие взгляды, его пересыхающие при виде неё губы, дрожь его рук — он что, сошёл с ума, заваливаясь ночами в её постель и забывая о всяких приличиях?! Как он мог?! Она ужаснулась и заперла дверь на ключ. Привычно мягко толкнув её и наткнувшись на баррикаду, он сразу всё понял. И не посмел постучать. Утром он кормил её завтраком с прежней чуть виноватой улыбкой. Через несколько дней усмирённое чудище горячо заворочалось внизу её живота, требуя своего, и она, кляня всё на свете, распахнула дверь настежь, и прождала папу полночи, вздрагивая от каждого шороха и тихо впадая в ярость. В эту ночь папа к ней не пришёл. Зато он пришёл на следующую, но его ласки были неловкими, одеревеневшие руки прикасались к ней слишком несмело и не доставили ей прежнего удовольствия, хотя оба они возбудились и оба дошли до конца. Уходя, он привычно поцеловал её в лоб, и она брезгливо вытерла след поцелуя. На следующую ночь она снова закрылась на ключ и попробовала свои былые забавы. Удовольствие было восхитительным, сладостным, ведь теперь она была свободна от кокона и всё, что делала со своим преображённым, прекрасным телом, было всего лишь маленькой прихотью, приятным грешком. Необходимость в папиной плоти отпала. Она научилась удовлетворять себя без унизительного чувства стыда и отчаяния — никому не нужная болотная жаба, раздвигающая ноги перед самой собой. Теперь она была царевной, а всё это было даже красиво,  и чувственно — так же, как и она сама. Дверь оставалась закрытой всё чаще, папины утренние улыбки становились всё натянутее и горше, и наконец он оставил её в покое. * Перестав принадлежать ему, его рукам, его ласкам, его стонам и содроганиям, она стала принадлежать самой себе. И ей снова захотелось себя отдать. И она себя отдала — первому встречному, папе назло. Но первый встречный оказался пусть не совсем молодым, но всё-таки принцем, влюбился в неё без памяти, благоговейно взял её замуж и увёз в заморские страны — навсегда, сделав чудесной всю её дальнейшую жизнь. Она жила в большом красивом замке, ездила в большой красивой карете мощностью в девятьсот лошадиных сил и выращивала алые розы в своём саду. Она родила принцу двух наследников и всерьёз подумывала о третьем. Она давно забыла о своей чрезмерной, болезненной страстности и о проблемах, которые та приносила когда-то, потому что была любима и счастлива абсолютно. Жизнь её стала безмятежной и благоразумной — такой же, как и её постель. Отцу она не писала и не приехала его хоронить, так и не простив ему извращенную тягу к себе. Что с ней стало потом, неизвестно.