Туман

Мысли о смерти посещали меня не часто. К чему обременять себя поиском истины, которая существовала в веках, и с которой бессмысленно спорить? Глупо. Но этой промозглой ночью я впервые не то чтобы испугался или всерьез задумался о вероятности неминуемого конца — я впервые почувствовал себя неуютно. Поезд тонул в призрачном мареве, несясь в пустоту и безмолвие, и даже убаюкивающий стук колес звучал тревожно и глухо. Я не спал и, глядя в окно СВ, маялся тоскливой уверенностью — сейчас раздастся удар и скрежет, стекло разлетится вдребезги, и в тепло моего обособленного мирка ворвутся окровавленные сгустки тумана. Я сошел с ума. Как видно, одиночество начало приносить свои дурные плоды. Двухместный спальник был не столько данью так любимому мною комфорту, сколько возможностью хотя бы частично отгородиться от любопытных взоров, ненужных вопросов и неизбежных, как правило, пьяных исповедей. К черту. Попутчиками в СВ были в большинстве своем люди серьезные, деловые; занятые своими проблемами, в душу они не лезли, что устраивало меня всецело. Только вот не сегодня. Сегодня я был в отчаянии. Выбрав существование одиночки, я шел по этому пути вполне уверенно. Приятели, но не друзья. Редкие, хорошо продуманные совокупления (исключительно замужние женщины, не требующие продолжения страсти), но не чувства. Корпоративы, но не душевные посиделки в узком кругу. Нормально. Я шел и шел, да что-то вот стал спотыкаться… Тридцать пять настойчиво требуют близости, и от этого не убежать. Морозная чистота моей кожи постепенно превращалась в ледяную коросту. Сгину сейчас в туманных обломках, и кто заплачет по мне? Чья грудь разорвется от нестерпимой боли потери? Родители не в счет, не о такой близости идет речь. Я определенно сошел с ума. Поезд покачивался, и в скупом отблеске ночника я поглощал коньяк, едва не плача от собственной неприкаянности. Состоявшийся, успешный мужик трясется от страха сдохнуть и раствориться в тумане под всеобщее гробовое молчание — что со мной? Как довел я себя до такого дерьма? «Родной мой, любимый, единственный…» — нет и не было на земле губ, пожелавших бы мне это сказать. Почему я совсем один? Кто внушил мне идеальность подобного выбора? И в какой момент произошел этот разрушительный сбой? Поезд остановился, и я отодвинул в сторону занавеску — где мы? Ни дьявола не разглядеть, только расплывчатые огни, прорывающиеся сквозь плотную мглу. Как правило предпочитая быть единственным пассажиром, сейчас я страстно желал человеческого присутствия. Пожалуй, впервые за последние несколько лет. Страстно. Господи, прошу тебя, думал я, пусть откроется дверь и впустит внутрь живое тепло. Биение сердца. Возню. Храп. Запах пота. Все что угодно — я согласен. Я согласен, господи. Я угощу его коньяком. Черт, я отдам ему свою кровь, лишь бы заполнилась жизнью пустая полка напротив. Сегодня мне невмоготу одному, хоть вой. Дверь отъехала с осторожным шорохом, и на пороге возник высокий мужской силуэт. — О! — удивленно воскликнул он, заходя внутрь и заполняя собой небольшое пространство. — Не спится? А я боялся тебя разбудить. — Меня? — переспросил я, чувствуя в этом некую странность. С порога и вдруг такая… интимность? — Ну, в данном случае тебя, — улыбнулся он, усаживаясь на свое место и удовлетворенно вздыхая. — Фух… Ноги гудят. Почему не спишь? — Он кинул взгляд на бутылку и тихо присвистнул. — И почему пьешь один? — А с кем? — спросил его я и, черт бы побрал все на свете, едва не задохнулся от предвкушения — сейчас он спросит, все ли со мной в порядке, и я как на духу выложу ему всю свою дерьмовую жизнь: перспективную работу, охренительную зарплату, квартиру в престижном районе, снежно-белый Mercedes Gelandewagen и одиночество, которому не видно конца. Но он не спросил. Привалился к стене и закрыл глаза — красивый, мощный, усталый. Не молод, но и не стар — возраст в полумраке трудно определить. Спортивный стиль, спортивная стать. Я увлеченно его разглядывал, но, распахнув глаза, он посмотрел на меня в упор, смутив тем самым до вспыхнувших скул. — Извини, что не составлю компанию, — сказал он, поднимаясь и ловко раскрывая молнию на чемодане. — Да ты и не предлагаешь. — Почему же, — пробормотал я, — буду рад. — Нет, — сказал он как отрезал. — Спать. День был сплошной чертовой гонкой. И этот туман… Нет. — Расстегнул и снял брюки, стянул через голову свитер, все это ловко пристроил на плечики и через каких-то пару минут уже лежал под простыней, зевая и ежась от хрусткой прохлады. — А ты пей, если хочешь. Но я уже не хотел. И ложиться не хотел тоже. Я продолжал сидеть за столиком, вслушиваясь в убегающий стук колес и его размеренное дыхание. Какие жалкие крохи способны порой насытить нас до отвала — он крепко спал, закинув за голову руку, а я не думал больше ни о крушении поезда, ни о собственно смерти, ни о таинственных завихрениях тумана, в котором еще недавно захлебывался и тонул. Проснулся он рано. Во всяком случае, когда в половине девятого я разлепил ресницы, он уже сидел за столиком, прихлебывая кофе из угольно-черной кружки. — Доброе утро. — Ямочки осветили лицо. Сейчас, в отсутствии полумрака и обманчивых теней, я не назвал бы его красивым, но передо мною сидел мужчина, и по-другому его внешность я описать не могу. Мужчина с темно-зелеными глазами и ямочками на щеках. — Как спалось? Завтракать будем? Кофе, крекеры, сыр — вполне достаточно, как считаешь? Если, конечно, с утра ты не поедаешь слонов. — Он и не думал меня опекать. Просто предложил то, что имел. Я быстро умылся, привел себя в порядок и уселся напротив. Сыр был нарезан, крекеры возвышались масленичной горкой, кофе в стакане исходил паром. Давно уже за мной не ухаживали, и это удвоило мой аппетит — я пожирал несчастные печенюшки со скоростью шредера. — Похоже, придется добыть для тебя слона, — рассмеялся он, и я замер с куском сыра в зубах. — Ешь, ешь, не смущайся. И вдруг спросил: — Это правда, что рыжим везет? Я не был рыжим в классическом смысле, скорее русым с медным отливом. Но спорить не стал. Лишь буркнул: — Ага. Как утопленникам. — И продолжил процесс уничтожения.  — Не лукавь. На неудачника ты не похож. Я молча пожал плечами. День пролетел незаметно. Мы болтали, не затрагивая личных тем, за что я был ему благодарен, потому что порыв распотрошить перед ним свою душу пропал вместе с туманом, на смену которому пришел монотонный дождь. Смотрели в окно. Курили в тамбуре. Обедали в ресторане, где я снова работал челюстями как заведенный. Пили чай с остатками крекера. Пили кофе с густыми сливками. Читали. От удовольствия трепетала душа. Боже, как объяснить, что происходило со мной? Я жил. Жил, понимаете? Полноценно и полнокровно. Даже щеки горели от переизбытка тепла, которым он щедро со мной делился. Он смотрел на меня, и поймав его взгляд, я испуганно вздрагивал. Что таилось в этой непроницаемой зелени? Жалость? Возможно. Я так откровенно купался в его присутствии, так тянулся к его теплу, что наверняка это было заметно. Он жалел меня. Ну и пусть. К вечеру его взгляд потускнел. И погрустнел. Ямочки появлялись все реже, а потом исчезли совсем. Сжатый рот, поперечная складка на переносице, молчаливость. Я понял, что он устал. От меня? И это тоже возможно. Ужинать он отказался, и в ресторан я потопал один, но задержался там ненадолго, скоренько закидал в себя отбивную с салатом и ринулся сквозь вагоны — к нему. Он вскинул глаза: — Так быстро? — Отложил книгу и предложил выпить чаю. Было тревожно, поезд покачивался, дождь барабанил уныло и мелко. Я глотал чай и почему-то боялся на него посмотреть. Тридцатипятилетний детина, я чувствовал себя маленьким мальчиком, которого скоро накажут, а он не понимает, за что, и такая тоска плескалась у сердца, словно кончалось все. Он же, напротив, не спускал с меня глаз. Он пожирал меня взглядом. — У тебя золотые волосы, — услышал я вдруг и сразу же понял — что-то случится. Когда говорят таким голосом и смотрят такими глазами, что-то непременно случается. И не важно, что это, лишь бы он не молчал, лишь бы не смотрел с такой обжигающей болью. Но я ошибался. Он быстро отвел глаза и не раздеваясь лег на постель — не успел я и слова вымолвить. — Рано утром я выхожу. Спокойной ночи. — И отвернулся к стене. Я разделся, чувствуя жар во всем теле. Испепеляющий, сумасшедший. Ничего не понимая, лежал, вытянувшись поленом, одеревенев и потеряв способность мыслить и чувствовать. Я слышал, что он не спит, хотя с его стороны не раздавалось ни звука. Дышит ли он вообще? Около часа я бездумно таращился в потолок, а потом поднялся, слабея от собственной дерзости, и подошел к нему. Зачем? Я не знаю. Дрожа с головы до ног и продолжая исходить совершенно немыслимым жаром, я присел на краешек полки — у него в ногах. Он развернулся и сел. — Что тебе надо? — Ничего, — растерянно мямлил я. — Просто… Ты… — Что — я? Что я сделал? — Не знаю. — Ложись, — сказал он еле слышно. И я, разменявший четвертый десяток дурак, пискнул, теряя голову: — Куда? Он подмял меня под себя с оглушительной страстью. Кости мои взвыли от боли, член дернулся, приняв мощную порцию огненной крови. И я понял, для чего оказался так близко, какой милости ждал, сжимаясь комком у него в ногах. Я хотел быть подмятым. Я хотел, чтобы кости мои трещали. И чтобы мой член каменным стержнем упирался в его бедро. — Я так давно мечтал о тебе, — выстонал он, обнимая меня за талию и вдавливаясь животом. — Обо мне? Но мы же впервые… — О тебе, о тебе. — В его голосе слышалось разочарование — неужели так сложно понять? И мне стало стыдно за свою прагматичную тупость, за черствость своей никем не любимой души. — Всю жизнь… Всю свою жизнь… — Он вжимал меня в полку, целовал лицо, шею, скрытую майкой грудь, задыхаясь от вполне понятного нетерпения. — Можно я раздену тебя? Хочу дышать твоей кожей. Я молчал. Почему-то я не мог дать такого согласия, но оно ему и не требовалось. Он рванул меня на себя, посадил, придерживая за плечи, и стянул тонкий хлопок одним движением — раз, и я обнажен по пояс, и соски мои ломит от возбуждения. В них он и впился, порыкивая и знойно дыша, а мне показалось, что он взял у меня в рот — так полыхнуло в паху, такие токи помчались по венам. — Подсолнушек… Рыжик… — бормотал он, втягивая ноздрями мой запах, и снова облизывал и теребил губами соски. — Какое счастье… Безвольной куклой я сотрясался в его руках, отдаваясь с таким наслаждением, какого прежде не знал, и когда его пальцы оттянули резинку трусов, а потом оказались внутри, коснувшись добела раскаленной кожи, я вскрикнул протяжно и громко. — Тише, тише. — Мольба в его голосе сводила меня с ума. — Пожалуйста, тише. Все, что мы делаем, неправильно. — Правильно, правильно, — убеждал я его, потому что не верил в другое. Как может быть неправильным счастье? Как может быть неправильным наслаждение, от которого тело готово расплавиться? — Прости, — шептал он, сжимая мой член с такой силой, что я подвывал, уткнувшись ртом в его шею. Я тек в его руку. Я почти кончал. Но он выдернул ладонь из моих трусов и снова принялся умолять: — Успокойся. Пожалуйста, успокойся. Как будто это было возможно. — Сделай что-нибудь. Сделай. — Нет. — Он резко поднялся и застыл возле столика — бесподобный, пышущий жаром. Потом закурил. Закашлялся. Жадно припал к бутылке с водой. Его член выпирал огромной и такой же пышущей палкой, и я до безумия хотел одного — почувствовать его там, внутри. Я почти физически ощущал его горячую, властную твердость. Но был абсолютно уверен, что этого не произойдет… …Я так и уснул на его половине. Спал ли он, я не знаю, но на рассвете, когда меня подбросило на постели и окатило холодным ужасом, он сидел все с той же смоляной кружкой и смотрел в окно. Сказать было нечего ни мне, ни ему. Поезд остановился. Он взял чемодан и направился к выходу. Не обернувшись. Его встречала красивая женщина. Она улыбалась, а он обнимал ее и прижимался губами к виску. Он целовал эту женщину принадлежащими мне губами. С этого дня одиночество мое стало неизлечимым.