Туман

Это патлатое чучело сдружилось с моим братом не так давно. Да и откуда давности взяться — познакомились они в институте, там и прикипели друг к другу. Первый курс далеко не срок, да и то условный: на дворе конец ноября, вот и получается, что отношениям их каких-то неполных три месяца. Но дружат они всерьез: жить друг без друга не могут. Я ржу, называя их парочкой. Братишка мой широко улыбается: «Ага, ага», а чучело краснеет как девушка и протестующе бубнит что-то себе под нос. Почему я зову его чучелом? Черт его знает! Наверное, потому что вечно лохматый. Ворох соломенных прядей на его голове никогда не знает успокоения. Ни разу я не видел его нормально причесанным… А нет, вру. Видел. Однажды под вечер он заявился, прилизанный, будто банковский клерк, но не прошло и пяти минут, как тонкие пальцы вломились в вымученный порядок, и пошатнувшийся мир вернулся на место — голова стала похожа на потрепанный ветром куст. А вообще-то он симпатичный. Глазастый. Губастый. Только худой как глист. Не знай я, что он ровесник моему кабану, подумал бы, что передо мной подросток. Почему-то руки мои так и тянулись к нему прикоснуться — приобнять за хрупкие плечи, провести по узкой спине, пожалеть… Но все это конечно же ерунда. — Признавайся, — подкалывал я своего здоровенного братика, — ты носишь его на руках? Тот покатывался и знай свое: — Ага, ага. Ладно. Оказалось, мы живем в одном доме — бывают же такие удивительные совпадения. Вернее, я теперь живу в его доме, потому что сам-то он здесь родился и вырос, а я поселился совсем недавно: купил небольшую квартирку и разместился со всем допустимым комфортом. В единственном числе — то есть, совершенно один! Чему первое время просто не верил, устав от вечного гвалта большой и дружной семьи: мама-папа, деда-баба и мы, два шкафа под потолок с возрастной разницей в семь с половиной лет. Нам было весело, да, но уже тесновато. Мне настоятельно требовался собственный угол, как-никак из юношеского возраста я давно уже вышел и здоровые инстинкты продолжения рода стали одолевать нещадно. Да и не в этом дело, просто хотелось чего-то личного, никому больше не принадлежащего. Это нормально? Думаю, да. Мама поплакала, папа похмыкал, деда-баба смолчали, но в итоге все были согласны и пришли к единому мнению: дитятко их на редкость разумно, к тому же, несмотря на лета, далекие от солидности, малую толику наличности подкопить умудрилось — короче, на однушку кое-как наскребли. Конечно, влезли в долги, не без этого, но работа у меня образовалась стабильная, денежная, строительный бизнес, в который я с удовольствием окунулся и где пахал на износ, в будущем обещал хорошие прибыли. Прорвемся. Много ли мне надо на данный момент? Было бы где тарелку макарон с сосисками слопать, и куда барышню свою уложить. Первые полгода я наслаждался одним лишь тем, что не надо выстраиваться в очередь, чтобы элементарно отлить или почистить зубы. Полное счастье. И с девчонкой веселиться куда сподручнее под собственной крышей, чем в предоставленной друзьями «времянке». Конечно — и этого стоило ожидать, — счастье мое длилось недолго. Разве братишка усидит под крылом у родителей, когда где-то есть я, весь такой самостоятельный и свободный. Он стал наведываться все чаще, сначала оставался пожрать, потом поспать, потом пожить, но я не особенно возражал. Во-первых, я по нему скучал, во-вторых, просто любил. К тому же сказать ему «а ну брысь отсюда!» я мог в любую минуту, и его как волной смывало. Но на недельку-другую пожить я братца пускал, мне не жалко. Когда в его жизни нарисовался взлохмаченный «кавалер», они стали зависать у меня на пару, но это тоже нисколько не обременяло, более того, время мы проводили неплохо: смотрели футбол, пили пиво, трепались до полуночи, а потом чудик неохотно плелся к себе. Он был умным, начитанным, но не занудным. Меня забавляла его странная сосредоточенность на моей персоне: он смотрел на меня во все глазища, ловил каждое слово и бесконечно краснел, стоило только мне кинуть в его сторону взгляд или о чем-то спросить. Будь он девчонкой, я бы с уверенностью сказал, что чудик в меня влюблен. Но он не был девчонкой, а потому я довольствовался объяснением всех этих аномалий тем простым фактом, что являюсь для него авторитетом и примером для подражания. Почему нет? Парень я дельный, целеустремленный и далеко не дурак. Подрастающее поколение вполне может выбрать в качестве кумира такого как я. Не все же джонни деппами увлекаться или человеками-пауками. В отсутствие брата он не заявился ко мне ни разу, и я никогда не задумывался почему. Но, если хорошенько подумать, с какого переполоха? Дружили они, а я лишь покровительствовал их скороспелой дружбе, время от времени пуская на огонек. Сам по себе он интересовал меня мало, хотя, повторяю, человечком был нестандартным, глубоким и подающим большие надежды в плане как моральных, так и духовных ценностей. Но, стыдно сказать, о его существовании я забывал, стоило только ему исчезнуть из поля зрения. Были у меня дела поважней и интересы покруче, чем этот эрудированный заморыш. * На сегодняшний вечер я возлагал самые радужные надежды. Во-первых, заслужил небольшую награду — все последнее время вкалывал без продыху и перерыва на обед, уставая как свора собак и даже слегка отощав. Во-вторых, две… нет, две с половиной недели у меня не было секса, более того, не было даже мыслей о нем, настолько напряженно протекал рабочий период: и в будни и в выходные я чуть свет несся на загородный объект, забыв о завтраке и на ходу глотая арабику. Девчонка моя психовала, но скандалов пока не закатывала — понимала, что стараюсь не только ради себя. Наконец слегка отпустило, появилась возможность перевести дух и хоть немного расслабиться. Тут же навалились естественные потребности: хорошо отдохнуть, хорошо пожрать и вкусно потрахаться. Истосковался я по нормальной жизни, что говорить. Но! Всё пошло наперекосяк. В ресторане мы поссорились из-за меню. Смешно, но так и есть. Она вообще была сплошной недовольной колючкой и цеплялась к каждому пустяку. Я тут же ощетинился — какого? Вот какого, скажите, понадобилось с самого начала портить мне вечер? Мало я вламывал? Но я сдержался, хотя встать на дыбы для меня плевое дело, особенно, когда нападают безо всякой причины. Ладно. Успокоились, поужинали и даже потанцевали. Я прижимал к себе ее бесподобное тело и кроме раздражения не чувствовал ничего. Довыпендривалась! Две недели человек не кончал, даже нормальной эрекции ни разу не возникало, и вот теперь, утопая в аромате духов и жаркого тела, не думает ни о чем, кроме того, что нельзя быть такой клинической идиоткой и доводить мужика до желания развернуться и скрыться в тумане, которым, кстати, и в самом деле заволокло улицы нашего города. В машине она снова фырчала, а я закипал в унисон таксисту, и без того до крайности напряженному и еле выруливающему в потоке молочной реки. Все-то ей было не так: и помаду она забыла на умывальнике, и кофе подали жидкий, и я «сидел как дундук». Дундук, говоришь? Да пошла ты! Лучше я подрочу в свое удовольствие, чем слушать твой бесконечный зудеж. Я наклонился к таксисту и назвал ее адрес. Тот ожидаемо чертыхнулся — пришлось разворачиваться и тащиться в совершенно другую сторону. А я вздохнул с облегчением: катись, милая, домой и шипи там хоть до рассвета, такого счастья мне сегодня не надо. Милая еще больше надулась и не произносила больше ни слова. Всю дорогу молчала и только выходя из такси, бросила сердито: «Придурок». Почему все так? Ведь я знаю, что очень ей нравлюсь. И придурком она меня не считает. И соскучилась наверняка. Почему же все так? Дорога меня утомила страшно, сквозь непроницаемую пелену мы продирались с трудом и еле ползли. Оно и понятно, в неподходящих погодных условиях о какой-либо скорости лучше забыть. Вышел я за квартал от дома — ноги донесут меня гораздо быстрее, да и голове проветриться не мешает. Я шел и злился: потрахался, называется. Другую, что ли, найти… Да к черту, возьму и найду. Свет клином не сошелся и не велика любовь. Продрогнув до самых костей, я проклинал все на свете. Липкий холод стекал под рубашкой от шейного позвонка до копчика, и оставшиеся несколько метров мне хотелось пуститься бегом, только бы оказаться в тепле и свете. Я налетел на него в тумане и едва не снес своей бульдозерной массой. — Блять, ты что ли? Чего торчишь во дворе в такую жуткую сырость? Соскучился по соплям? Он выдохнул струйку дыма: — Курю. — Вижу. Почему у моих дверей? Брата нет и неделю не будет. Осточертели вы мне оба. И вообще все осточертело. — Я решил оторваться на нем. — Ты злишься? — Нет. Да. Очень! Когда из-за одного лишь дурного характера, из-за капризов и непонятных обид твой запланировано прекрасный вечер превращается в кусок экскрементов, почему бы не выпустить пар? Ничего, не маленький, выдержит. Я ж не набрасываюсь на него с кулаками. — Иди домой, — буркнул я, сердито толкая дверь. — Поздно уже. И холодно. — Не могу. — Почему? — Мои укатили, а ключи я дома забыл, и дверь захлопнул. Нечаянно... Я взглянул на него внимательнее, и все вдруг показалось мне странным: его бегающий, настороженный взгляд, ускользающее выражение трогательно худого лица, даже поникшие прядки… Почему-то подумалось, что он не совсем правдив. А говоря попросту, врет без зазрения совести. И ключи на месте, и родители дома — куда их могло занести промозглым осенним вечером? Но кто знает, что там творилось в его узенькой грудке, какие снедали печали… Бывает же, что человеку невмоготу видеть привычные лица и слышать привычные голоса. Хочется убежать от близких куда подальше, только куда же ему бежать? Уж кто-кто, а я это хорошо понимал. — Пойдем. У меня заночуешь. Дверь подъезда металлически лязгнула, отрезая нас от тумана и холода, и мы двинулись к лифту — я впереди, он за мной. В лифте молчали. Я вспомнил «придурка» и скрипнул зубами — посмотрим, посмотрим… Лифт дрогнул и остановился, двери поползли в стороны. — А ты чего ждешь? — прикрикнул я на приросшее к полу чучело. — Дорожку ковровую тебе расстелить? Топай давай. И он потопал — весь какой-то скукоженный, полупрозрачный. И в чем только душа держится? Дома, в тепле и свете, он выглядел просто жалко: тоненькая куртяпка, палевые сосульки вдоль щек, намокшие брючины. Сколько же времени он курил? — Раздевайся. И джинсы снимай. — Зачем? — испугался он. — Пороть тебя буду, — серьезно ответил я. — Ремнем. Ты что, собираешься воспаление подхватить? — И дернул его за пояс пропитанной влагой штанов. — Давай, давай, не строй из себя недотрогу. И тащи свою задницу в душ, а я подыщу для тебя что-нибудь подходящее. Ну, чего уставился? Он послушно рванул в сторону ванной, а я в задумчивости застыл перед платяным шкафом. Да, задачка… Естественно, ничего подходящего для такого субтильного червяка у меня не нашлось — откуда? Не облачать же его в халатик моей подружки (зубы снова заскрежетали: какая же дура, господи, лапали бы сейчас друг друга в душе и целовались до дрожи в коленях). В итоге решил завернуть его в одеяло, тем более что вести с ним полуночные беседы в планы мои не входило. Напою чаем и будет с него — пусть дрыхнет и радуется, что приютили. Вышел он из ванной все в тех же намокших джинсах, и я чуть его не убил: — Ты что на себя напялил?! — А что еще мне напяливать? — взъерепенился он, неожиданно показывая характер. — Не голым же по квартире ходить. Ух ты, какой зубастенький! Мне стало смешно. — Нечего здесь ходить, не музей. Снимай портки и вешай на радиатор, авось к утру просохнут. И вообще, кончай представление. Если ты думаешь, что я посвящу остаток вечера, уламывая тебя на стриптиз, то глубоко ошибаешься. Вот, завернись. — Я швырнул в него одеяло, едва не сбив бедолагу с ног. — Хочешь жрать, пошарь в холодильнике. И чайник включи. Дав указания, я отправился по своим делам: во-первых, наконец-то освободить переполненный мочевой пузырь, во-вторых, последовать его примеру и встать под горячую воду — прогулка в туманной мгле оказалась малоприятной и утомительной. После душа мое настроение смягчилось. Более того, я испытывал неосознанную благодарность за то, что буду сейчас не один, и не придется предаваться вполне предсказуемому самокопанию. Не сказать чтобы я был как-то особенно сильно расстроен или воспринимал нашу размолвку как нечто трагичное. Вот еще! Ссорились и не раз. И тем не менее под ложечкой неприятно сосало — девчонка моя была мне по-своему дорога. Конечно, вести ее под венец я пока не спешил, стоит это признать, но и ставить точку не собирался — она устраивала меня во всех существующих смыслах, да и вредничала не часто. Ладно. Перемелется, мука будет. Хорошо, что чучело свалилось на мою голову в этот мерзопакостный вечер. Подрочить, естественно, не удастся, зато и маяться философией не придется — выпьем чаю и на боковую. Притулившись возле стола, он цедил из бокала. В одеяле ему было неудобно и жарко, и мне снова подумалось о халатике. Я расплылся в улыбке: посмотреть бы на этот дружеский шарж. Он шмыгнул носом и тоже скривился в ответ, но получилось не очень — так, словно у него что-то сильно болело и приходилось скрывать это за неубедительной мимикой. Я даже скалиться перестал. — У тебя что-то случилось? — Нет. Ключи вот дома оставил… По себе зная, как хочется порою закрыть свою душу на все замки, чтобы не лезли с расспросами и советами, я допытываться не стал. Сказал только: — Ладно, сиди. — А потом ворчливо заметил: — Мог бы и колбаски нарезать. Он встрепенулся, завозился в своем одеяле, но я несильно щелкнул его по лбу: — Сказал же — сиди. Я сам. Мне что-то и правда приспичило перекусить — как видно, окончательно отлегло. Быстренько соорудил бутерброды, налил чаю покрепче и уселся рядом со своим ночным визитером. Перекинулись парой словечек о том о сем — ни о чем, поужинали. Спать пора. То, что мне придется устраиваться на полу, напрашивалось само собой — второго дивана бог мне пока не послал. С братишкой мы на нем кое-как умещались, пихая и лягая друг друга во сне, но особого дискомфорта при этом не ощущали, хоть и спать приходилось буквально впритык — оба обладали завидными габаритами. Но этот чахлик… Не присуну же я его к себе под бочок. Ну ничего, можно одну ночку и на полу перебиться. Ко всем физиологическим обломам этого вечера присовокупить такое маленькое неудобство — сущий пустяк. Я постелил ему, постелил себе и вернулся в кухню — покурить на сон грядущий. Всунул ему в рот сигарету, он аж задрожал, затянувшись красиво и жадно. — Много куришь, — сказал я, щурясь от дыма. — Не всегда. Сейчас… период такой. — Он моргнул и скосил глаза, явно опасаясь, что я начну вытягивать из него проблему. Не на того напал, маленький. Сиди, кури и не дергайся, в твоих психологических внутренностях копаться никто и не собирался. — Понятно. Докуривай и пошли. Я устал. Я и в самом деле устал. Увидев постельный «расклад», гость мой пытался бубнить: неудобно… я лягу тут, а ты… всю жизнь мечтал поспать на полу… Но я коротко цыкнул, и он заткнулся. Потушили свет, улеглись. Он повозился немного и вскоре затих. А я лежал, закинув за голову руки, и с удивлением думал о том, как мне сейчас хорошо. Вот хорошо и все тут. Хоть вставай и кланяйся чучелу в ножки за теплоту, что заполняла грудную клетку. Отчего вдруг нахлынуло это тепло, черт его знает, но уютным покоем дышало все: туман, что таинственно подсвечивал задернутые занавески, мутные блики на стенах, горка из одеяла, под которой притихла небольшая фигурка. — Спишь? — подал я голос. — Нет. Что-то не хочется. — Аналогично. — И коли уж мы все равно с ним не спали, я решил озвучить вопрос, который не давал мне покоя и на который мой братик обижался на полном серьезе, рычал, что я зашоренный стереотипами недоумок, что грести всех и каждого под одну гребенку — выбор убогих и недальновидных. За что, конечно же, получал по затылку — друга своего защищай, но на брата зубами не клацай, мал еще. Я спросил: — Скажи, почему ты выбрал строительный вуз? Ну какой из тебя строитель? Он вынырнул из-под своей горы и приподнялся на локте: — А по-твоему, я способен только на то, чтобы стать балериной, которую будут носить на руках? В это трудно поверить, но я вдруг очень ясно представил, как несу его на руках. В этом его (вернее, моем) одеяле. Несу неизвестно куда, а он жмется к моей груди и посапывает… От изумления я даже сел на постели — нихрена себе у меня фантазии! А он между тем продолжал: — Я реально отношусь к себе и своим физическим данным, и знаю, что выгляжу недоноском. Но, во-первых, я не собираюсь заколачивать сваи, а во-вторых, конкретно меня привлекает архитектура во всем ее разнообразии. Но даже если я по каким-то причинам не стану выдающимся зодчим, строителем обязательно буду. Лучшим. Вот это амбиции! Ощущение уюта как ветром сдуло, и на смену ему пришло желание пререкаться и спорить. — Даже так? — переспросил я с заметным ехидством. — Зачем? Он опешил: — Зачем — что? — Зачем тебе становиться лучшим? Что за бредовая мысль? Лучший строитель — это так важно? И он ответил без тени напыщенности или самодовольства: — Я собираюсь стать лучшим во всем. И я им буду, вот увидишь. Я даже присвистнул: — Не слишком ли заоблачна твоя цель? И потом, быть лучшим не самая сладкая в мире вещь. Ко многому обязывает, и, как правило, влечет за собой обособленность, что суть одиночества. — Знаю. Но это не важно. Мне надо. — Вот идиот, — сам не знаю почему кипятился я. Откуда взялись во мне эти обывательские мотивы? Я ведь и сам был в немалой степени притязателен и о великом задумывался частенько. Но сейчас мне почему-то хотелось спустить его с небес на грешную землю. То ли сегодняшняя неудача смутила мой разум, то ли туман за окном внезапно похоронил все видимые перспективы, но вдаль глядеть не хотелось, а от желания треснуть его по макушке, впечатав в диван, зудела ладонь. — Что значит — надо? Для чего — надо? И он сказал: — Доказать… одному человеку. Господи, до чего же все просто! Я рассмеялся и с размаху откинулся на подушку, забыв, что валяюсь на жестком полу. Удар неслабым гулом отозвался в затылке, и я матюкнулся: — Блять! — Больно? — заметался он по дивану, путаясь в одеяле. — Нормально. Не суетись. — Желчь поднималась к горлу горячей волной, и я выплескивал ее на ни в чем не повинного пацана: — Итак, ничего нового. Ты, конечно же, безнадежно влюблен. Она, конечно же, не видит тебя в упор — фактурой не вышел. И ты, конечно же, расшибешься в лепешку, но докажешь ей, что ты лучший. А как иначе? Правда, к тому времени… лет через двадцать, это станет не совсем актуально. Пока ты будешь лепить из себя второго Ле Корбюзье, она найдет мужика, выйдет замуж, родит ребенка или даже двоих, и из принцессы превратится в затраханную жизнью тетку с крашеными волосами и расплывшейся талией. — Меня несло. Он молчал. — Она ведь учится с вами, эта твоя мечта? Конечно же с вами, где же еще. Так это вообще уникально. Вряд ли она пойдет заколачивать сваи… В таком случае, будет сидеть в какой-нибудь захудалой конторе, изучая акты на списание битого кирпича. А тут ты — лучший из лучших. Браво! — Я резко вскочил и вылетел в кухню. Сигарета дрожала в пальцах. Я глубоко затянулся, глотая ментоловый дым. Что со мной? С какой цепи меня сорвало? Спустил кобеля на ни в чем не повинного человека, а причина-то выеденного яйца не стоит. Пусть становится лучшим. Лучшим из лучших. Жалко мне, что ли? Он притащился и встал у меня за спиной. — Все, — сказал я не оборачиваясь, — забыли. Я был не прав. — Да, не прав. Можно мне сигарету? Я дернул плечами: что спрашиваешь? Он обошел меня и оказался рядом — в этом своем чертовом коконе, из которого торчала его взъерошенная голова и голые плечи, даже в неосвещенной кухне поражавшие невероятной костлявостью. — Тебя дома не кормят? — буркнул я, окидывая его взглядом с головы до ног. — Кормят. Но я не особый любитель кулинарии. — Ага. — Я саркастично хмыкнул. — Рассказывай. Что-то я не заметил. Когда вы оба зависаете у меня, трескаете наперегонки. — Так то ж у тебя… — возразил он. Фраза была загадочной, но докапываться до истины я не стал. Стоять полуголым на прохладном полу было зябко, я затушил сигарету — довольно полуночничать, и хоть утром, слава богу, никуда не надо нестись, сбивая подошвы, пора бы угомониться. Развернувшись, я вышел из кухни, а он остался, докуривая в полумраке. Покряхтывая и чертыхаясь, я устроился на ночлег и закрыл глаза — спать, спать. И вдруг услышал: — Это ты. Глаза мои распахнулись и уставились в темноту. Ничего особенного он не сказал, да и смысл его слов до меня пока еще не дошел, но сердце ухнуло прямо в живот, пронзенное предчувствием чего-то необратимого, что перевернет, а может быть, в клочья разнесет мой привычный мир. И это было опасно. Я напряженно вслушивался в наступившую тишину — не померещилось ли? Конечно, не померещилось — слова впечатались в подкорку раскаленным клеймом. Безмолвие становилось невыносимым, я начал противно дрожать, удивляясь себе все больше и больше. Наконец не выдержал: — Что ты там бормочешь? Щелкнуло колесико зажигалки, и дымный выдох ударил по слуху. Я прямо-таки увидел пухлые губы, выпускающие мутную струйку. А потом он сказал: — Каждый вечер я тебя жду. У подъезда. Я загадал: жду ровно два часа, а потом ухожу. Ничего не соображая, я прошептал — скорее себе, чем ему: — Каждый вечер? Два часа? Ты сумасшедший. — Нет, я нормальный. Что такое два часа для того, кто любит? Они пролетают мгновенно и когда заканчиваются, становится так плохо, что не хочется жить. Я ненавижу себя за то, что не загадал три или, к примеру, четыре. Тогда бы дождался намного раньше. Сминая пальцами плед, я дико таращился прямо перед собой — глаза мои натурально вываливались из орбит. Я не знал, что делать, как реагировать. Наорать: «Ты ебнулся, малый? Совсем охренел? Что у тебя с головой? Уматывай отсюда к такой-то матери и люби кого хочешь» было так же немыслимо, как встать перед Джокондой и, уперев руки в боки, спросить: «Ну, и чего ты разулыбалась, подруга?» В словах его было что-то вселенское, неподвластное никакому закону — то, перед чем с трепетом преклоняют колени, и я понимал это каждым вздыбленным волоском. И знаете, что самое главное, самое непостижимое? Я это принимал. Вот так просто — на раз. Обалдело дрожать на полу было стремно, а сам он на диван возвращаться не собирался — это я тоже хорошо понимал. Будет упрямо сидеть и курить, пока со стула не свалится. Черт! Я неохотно поднялся. Не имею представления, что делают в таких ситуациях. Что делают парни, когда другие парни признаются им в чувствах? Мать твою… Он смотрел на меня, продолжая молчать. А вот я посмотреть на него не решался. И тоже молчал. Как дундук. Охренеть, какая вышла у нас закавыка. Ну и денек! — Гм… И давно с тобой… это? — выдавил я наконец нечто сверхумное. — Разве это имеет значение? — Он плотнее закутался и вздохнул. — Ты меня извини, я не собирался тебя напрягать. Честное слово. Разговор кое-как начался, и стало немного легче. Только вот чем он закончится, хотел бы я знать. — Если не собирался, зачем тогда ждал? И зачем соврал про ключи? Он снова вздохнул: — Не знаю. Туман… Я жутко замерз. Да и настроение было хреновым. А тут — ты. Так получилось. — Получилось… И что теперь? — По-хорошему, надо бы его отчитать, сказать, что все это возрастные штучки, что с выбором объекта он просчитался, что впереди у него тетка с двумя детьми и карьера Ле Корбюзье, что дурь его выветрится вместе с туманом. Но я не мог. Не поворачивался язык. Потому что знал, всей душою знал, что это не штучки, и что чучело угодило в серьезнейший переплет. — Ничего, — ответил он как само собой разумеющееся. — Это не осложнит твою жизнь. И вряд ли я приду к тебе еще раз, да и ждать у подъезда больше не буду. — Поднявшись, он выпрямился во весь свой невразумительный рост. — Ты устал. Иди в постель. — Не указывай, что мне делать, — огрызнулся я. — Пойду, если понадобится. И вообще, как ты себе представляешь эту славную ночку? Ты будешь валяться от меня в двух шагах, лю… любить меня… о черт, поверить не могу… а я спокойно дрыхнуть без задних ног? — Нормально, — пожал он плечами. — Я же сижу от тебя в двух шагах, люблю, и это не является катастрофой. Думаешь, в горизонтальном положении это протекает как-то иначе? Умник чертов. Мне что, сказать ему прямо в лоб, что со словом постель у влюбленных связано не только желание отоспаться? Или… Блять, неужели только я так зациклен на трахе? Неужели есть нечто такое, что не предполагает кроватной возни? Чистое, возвышенное чувство без желания снять трусы? Не верю. Не ве-рю! Будь что будет, но я спросил: — Ты совсем не испытываешь ко мне... влечения? Мальчишка отшатнулся, и даже в темноте я увидел, как вспыхнула его тонкая кожа, какая жаркая поволока увлажнила его глаза. Испытывает. И мучается. Будь я проклят! — Это неважно, — выдавил он. — Зачем ты так? Совсем не обязательно насмехаться. Сейчас я уйду. Насмехаться? Ничего себе! У человека кипят мозги, человек впервые по-настоящему озабочен, а он все о своем. Или он в самом деле считает, что это так просто — узнать, что тебя любит и хочет кто-то, сидящий в твоей кухне… едва ли не в чем мать родила. Мне стало жарко не меньше. Я тут же вспомнил, что стою перед ним в одних трусах. Что сам он тоже в одних трусах, если, конечно, содрать с него синтепоновую броню. И все это вызывает странные, незнакомые ощущения. Пока я ворочал мозгами, он проскользнул мимо меня и шмыгнул в комнату — конечно же, одеваться. Я ринулся следом: — Куда? Так я и отпустил тебя посреди ночи! Не смей ничего трогать и спать ложись. Утром разберемся, что у тебя за любовь. — Дернул на себя осточертевший кокон, и тот плавно стек, окутав желто-зеленым сугробом ступни ненормального чучела и обнажив его худосочные прелести. Упс. Мы стояли друг против друга в оцепенении, и только я собрался нагнуться и поднять упавшее одеяло, вновь набросив его на анатомическое недоразумение, по ошибке зовущееся плечами, он сделал шаг и обессиленно привалился ко мне, уткнувшись в грудь горячим лицом. Губы прижались к ложбинке между сосками, выдохнули влажно, задрожали, чуть приоткрылись, и я понял, что он сгорает. И что с этим необходимо хоть что-то сделать. Только вот что? Обнял его осторожно и начал сюсюкать: — Да ладно тебе. Все хорошо. Успокойся. А он заплакал. Влюбленный мальчишка, напуганный тем, что с ним происходит, не готовый к такому безнадежному подарку судьбы. Слезы разъедали мне кожу пламенной солью, а губы… Губы целовали, целовали, целовали в одну и ту же точку, не останавливаясь, вот-вот готовые прорваться прямо к взволнованно стучащему сердцу. Да, я был взволнован. Черт возьми, я в самом деле был очень сильно взволнован, хотя на гомозабавы меня не тянуло ни разу, даже из чистого любопытства. — Ну хватит… Хватит реветь… — неуклюже утешал его я. Мне в самом деле хотелось сделать хоть что-то, способное унять его боль. Все переворачивалось внутри. И дрожало как свежий студень. Сердце испуганно торкалось в костяную клетку. Одним словом, волнение мое быстро приобретало статус охренительного мандража. — Не буду. — Он всхлипнул и отодвинулся. — Извини. — И вдруг вскинулся, снова прижавшись ко мне со всей измучившей его страстью. — Прошу тебя, один раз… Только один раз, и ты больше никогда меня не увидишь. — Что — один раз? — изображал я из себя остолопа, хотя сразу же понял, что просит у меня этот трясущийся в пылу лихорадки развратник. — Трахнуть, что ли? — Говорить такое дерьмо было противно, даже в груди резануло, но его надо было хоть немножечко отрезвить, потому что дать ему то, чего он так жаждал все это время, я, ей-богу, не мог. Как? Из сострадания завалить его на диван и раздвинуть ноги? Даже страшно представить. Но он, похоже, был в таком безумном угаре, что не услышал ни слова, продолжая наседать на меня своею тщедушной массой. — Поцелуй меня. Один раз. И я сразу уйду. Его пальцы впивались в меня с надеждой утопающего — ну и силища… Вот что с ним было делать, скажите? Оттолкнуть, а потом вышвырнуть на лестничную площадку? Да гори оно все — не умру же я, разочек попробовав пацанские губы. И я нашел его мокрый, соленый рот… …Лежа на полу, я умирал. Распадался на мириады сияющих звезд. В моих руках сосредоточилась вся существующая в этом мире радость — нескладная, неумелая, но пышущая первобытным жаром и подпалившая все мои былые привязки. Короче, свершилось… Что я с ним делал, лучше не вспоминать. И не потому что стыдно — плевал я на стыд! А потому что сердце не выдержит потрясения, взорвется к чертям. А мне оно еще пригодится, мне еще с этим хлюпиком разбираться и разбираться. Вот в какую передрягу угораздило меня залететь, причем так стремительно, что и опомниться не успел. Я сжал его крепче, и он восторженно пискнул, забормотал, закопошился в объятиях, готовый к новой порции удовольствия. Молния ударяет мне прямо в голову, рассыпаясь снопами искр. Ну разве такое возможно? Одним только взмахом ресниц этот встрепанный воробей, этот кудлатый щенок сломал мою жизнь, отбил меня у лучшей на планете девчонки. У длинных ног, гладких коленей и роскошной груди роскошного третьего размера, по которой еще вчера я сходил с ума, и думая о которой готов был дрочить день и ночь. А теперь, позабыв обо всем на свете, я лежал и задыхался от нежности. Его ребрышки, его тонкие косточки, его бледно-розовый член, что толкался в мою ладонь с настойчивой яростью, его стоны и слезы… Когда он кончал, вскидывая худенький таз, я сам готов был рыдать от счастья — мой воробышек брызнул как взрослый, и семя его пахло так остро и сочно, что хотелось облизать впалый живот до самой последней капельки. А потом сосать его тонкий отросток до бессознательного состояния. И помнить об этом всю жизнь. И положить его под себя. Я так жаждал положить его под себя… Не важно, что у меня не встал. Вернее, встал не так, как обычно. Это всепоглощающее чувство, что у тебя есть все, что когда-либо было нужно, и что получил ты это практически даром, даже ни разу не попросив, способно затмить любое, самое сильное возбуждение. Когда внутри беснуются ураганы, когда разум не справляется с потрясением, член благоразумно отходит на задний план. По большому счету, все во мне на него стояло: душа, сердце, каждый ошеломленный нерв. Кроме того, я ни секунды не сомневался, что не пройдет и часа, как между ног у меня вырастет громадная палка и напугает мое чучело до икоты. Или, быть может, не напугает… — Что же нам делать? Как жить? — Откровенно говоря, мне было на это начхать, ни черта, ни дьявола я сейчас не боялся, но почему бы не задаться философским вопросом, обнимая голого, опьяненного оргазмом любовника? Любовника. Любовника. Моего любовника, чтоб я пропал! — Не знаю. — Он очень старается выглядеть виноватым, но получается это плохо — его рожица светится счастьем. — Маленький паразит, — говорю я ему и целую в губы. Сладкие, теплые, очень родные. Я чувствую, как сильно он любит меня, и почему-то абсолютно уверен, что это уже навсегда. Черт с ним со всем, как-нибудь проживем.