Stains of Time

      Когда Фрэнк вышел из тюрьмы, шёл дождь. Облака утреннего неба, которое Фрэнк видел из окна автобуса, пока ехал в тюрьму, стали серыми и угрожали разразиться дождём, однако Фрэнк посчитал это неясным предупреждением. В Джерси облака вечно выглядели серыми, как и весь остальной город. Возможно, как раз серость всего сообщества заставляла Фрэнка и Джерарда видеть весь мир в чёрно-белых красках. Они никогда не хотели снижать запросы до чего-то меньшего. Они не хотели казаться серыми и стёртыми на фоне ненавистного города. Не было ничего плохого в том, чтобы быть яркими, даже если это причиняло много боли.       Большая часть серости производилась дымоотводами фабрик, которые были раскиданы по дерьмовой территории. Остальная же серость была результатом выхлопных газов и дыма сигарет, которые люди в отчаянии тянули к губам, высасывая жизнь из того, что уже давно было мертво, как и они сами. Казалось, в Джерси курили все. Фрэнк никогда не понимал почему, он просто вместе со всеми покупал пачку в магазинчике на углу, присоединяясь к маршу почерневших лёгких и помрачневшего неба. Тогда, пялясь на серые облака, окружавшие его, Фрэнк был рад, что больше не курил. Он даже не заморачивался с отстреливанием сигарет, хотя ему всё ещё хотелось курить. Посидеть в накуренном помещении для него было достаточно, потому что его никотиновую зависимость заменила другая — та, которую не купишь в магазинчике на углу. Из-за этой новой зависимости он больше не пил и не употреблял наркотики. Джерард был его наркотиком и медленно убивал Фрэнка. Джерард очернил своё сердце вместо лёгких, и чернота пробиралась по его организму, словно рак, который в конце концов убьёт Фрэнка, если он сам не сделает это первым.       Но какая же красивая смерть, кротко подумал Фрэнк. Какая красивая смерть.       Как бы то ни было, когда Фрэнк ступил под дождь, серые облака всё ещё были на месте, а вот в его лёгких образовался вакуум, и он хотел курить. Он так чертовски сильно хотел курить.       Дождь напал на спину Фрэнка, когда он сгорбился в попытке увернуться от водяных пуль, что изрешетили его грудь, оставив подтёки на одежде и заморозив его до смерти. Фрэнк считал ироничным то, что шёл дождь. Казалось, будто разверзлось небо, и вёдра слёз пролились из него, словно из глаз Фрэнка в тюремной комнате для визитов несколькими минутами ранее. Он не знал, как много времени провёл там, купаясь в своих страданиях и буре слёз, однако в конце концов он сказал себе заткнуться и просто продолжать свою жалкую жизнь. Джерард был его жизнью, это была правда, или же всё ещё оставался. Джерард всегда был его жизнью в том или ином смысле. Даже до того, как он вообще его встретил, Фрэнк каким-то образом знал, что он был рядом, проявляясь внутри Фрэнка. Возможно, именно по этой причине Фрэнк всегда был таким злым. У него никогда не было настоящих причин злиться, так что, возможно, Джерард каким-то образом был внутри него, давил на него и вызывал взрыв, пока наконец не столкнулся с опухолью внутри лично. Это звучало глупо, банально и неправдоподобно, но Фрэнку было всё равно. Он не хотел быть разумным, тогда он ни во что не хотел верить. Поверить означало признать тот факт, что Джерарда больше не было в его жизни и он первоклассно облажался.       Джерард был его жизнью, это было правдой, но Фрэнк был кошкой. У него было несколько жизней. Он мог это сделать. До этого он прожил пять жизней; теперь к этому добавилась новая жизнь с Джерардом вне тюрьмы и новая жизнь, на борт которой он пытался запрыгнуть. Две эти авантюры догнали его счётчик жизней до семи. Скоро жизни закончатся. У него осталась всего пара попыток, прежде чем случится неизбежное. Фрэнк надеялся, что сможет это сделать, но в каком-то смысле ему было плевать, если нет. Что-то ещё попадётся на пути, и он это преодолеет. Сбросит кожу и начнёт жизнь заново. Но жизнь прямо тогда казалась такой чертовски сложной. Если у него закончатся жизни, то жить станет в сто раз проще.       Проведя на улице всего несколько минут, Фрэнк вымок до нитки. Спустя какое-то время подъехал его автобус, но к тому моменту это уже было неважно. Фрэнк мог прогуляться до дома, идти было всего полчаса, и ему было плевать, потому что он уже промок. Но когда Фрэнк увидел обеспокоенный взгляд девушки-водителя, он, тем не менее, решил сделать ей одолжение и поехать. Только когда Фрэнк сел, он осознал, насколько устал. Это из-за того, что он рыдал, словно ребёнок. Его чресла вдавились в ярко-оранжевые сиденья автобуса, и хотя они не были удобными, Фрэнк чувствовал, как вырубается. Отправляясь далеко-далеко в недостижимый сон.       Он был в Париже. Но Джерарда там не было. Там были лишь останки того, что раньше было Эйфелевой башней, и куча пепла. Во сне дождь всё усиливался и усиливался. Фрэнк чувствовал себя промокшим до нитки, мороз бегал по коже, однако он не ощущал капли дождя на коже. Вместо этого его будто бы протыкали ножами в спину. Но когда Фрэнк повернулся во сне, он встретился с человеком, которого он не знал и который бросал камни ему в спину. Мальчишка был маленьким и тощим, его прямые волосы цвета слоновой кости липли к коже и нависали над глазами, которые обрамляли очки. Во сне он был достаточно близко к Фрэнку, однако из-за крохотной фигуры он, казалось, находился дальше. Мальчик продолжал бросать в него камни, будто бы пытался привлечь его внимание. И даже когда Фрэнк сконцентрировал всё внимание на мальчишке, галька всё ещё прилетала в него, оставляя небольшие отметины на коже. Камни врезались в кожу Фрэнка с достаточной силой, однако затем медленно падали, оставляя вмятины и время от времени кровоподтёки. В ситуации не было боли — лишь срочность.       Фрэнк попытался прикрикнуть на парня, однако звука не последовало. Фрэнк дотянулся руками до собственного горла, но его шея была почти что свёрнута, а воздух едва ли поступал в лёгкие. Он всё ещё мог дышать, однако ощущал тесноту и напряжение и уж точно не мог говорить. Настойчивость мальчишки нарастала всё быстрее и быстрее, несмотря на то, что всё внимание Фрэнка было обращено на него. Фрэнк ощущал, как злился в собственном сне, и он начал бежать за мальчишкой, готовый содрать с него очки и растоптать ботинками чёрную оправу вместе со стёклами. Но когда Фрэнк приблизился к нему, он кое-что заметил. Часть этого мальчика отсутствовала. Фрэнк тут же остановился и уставился на него. Он нахмурился и склонил голову набок. У мальчишки, который стоял перед ним с камнями в руках, не было рта. У парня не было губ или отверстия, чтобы издавать звуки. Было похоже, будто бы поверх его рта прилепили кусок плоти, чтобы он не издавал звуков. Чтобы он был тихим и подавленным. И несмотря на это, парень, казалось, кричал при помощи глаз и бросался камнями.       Неожиданно Фрэнк осознал, что по факту мальчишка не хотел его ранить, он просто боялся заботиться о Фрэнке. Тот видел в его глазах боль и рану, он кидал камни лишь для того, чтобы привлечь его внимание полностью. И как только он его заполучил, мальчишка остановился. Камни исчезли, буквально испарились из его рук. Фрэнк с мальчишкой пялились друг на друга буквально целую вечность. Фрэнк был настолько увлечён отсутствием у него рта, что не замечал другие черты и движения мальчика. Тот кивнул Фрэнку, указал на Эйфелеву башню, которая теперь снова горела, а затем ушёл. Фрэнк не был готов, чтобы его видение исчезло, он протянул руки вперёд и попытался схватить тень мальчишки. Затем до Фрэнка дошло. Этот мальчик был призраком. Привидением. И Фрэнк знал, чьим призраком он был.       Майки пробрался в его сон. Брат Джерарда, которого тот убил выстрелом в рот несколько лет назад, теперь оккупировал подсознание Фрэнка. Фрэнк пытался проснуться, но это было бесполезно. Картинки того, как мальчишка кидает в него гальку, и картинка горящей Эйфелевой башни врезались ему в память. Фрэнк никогда раньше не видел фотографий Майки, но он слышал описания Джерарда и даже видел один из рисунков обожаемого мальчишки много раз. Этим таинственным мальчиком был Майки. В этом не было сомнений. Но всё ещё оставался один вопрос — что вообще Майки делал во сне Фрэнка? Начнём с того, что Фрэнку никогда вообще не снилось столько снов, а если ему что-то и снилось, то в этом не было смысла. Фрэнк был сбит с толку этим сном, однако в нём всё ещё был извращённый, странный смысл. Он просто не знал, что ему пытался сказать этот сон... но что-то пытался. Он говорил на языке, которого Фрэнк не понимал. Языке камней.       Фрэнк вспомнил кое-что, что узнал на истории. Это единственный урок, который нравился ему достаточно, чтобы не спать на нём и не прогуливать. Фрэнку всегда нравились истории, крывшиеся за предметами и местами — откуда они появились и как здесь оказались. На истории он получал ответы, слушал рассказы. Он получал возможность узнавать что-то новое о старинных местах, с которыми он всегда чувствовал связь. Фрэнк даже выполнял работы по истории, а по большим праздникам даже сдавал их. Фрэнк никогда особо не гордился своими эссе, но ему хотелось попробовать.       Фрэнк вспомнил эссе, которое он написал по Оскару Шиндлеру. Когда тот умер, люди оставляли на его могиле камни. Это было знаком уважения или чем-то похожим. Картина сложенных камней на надгробной плите отразилась у него в голове. Майки, бросавший в него камни, имел с этим нечто общее. Фрэнк это знал, он мог это почувствовать. Фрэнк попытался представить Джерарда, кладущего камни на могилу Майки, как это делали люди ради Шиндлера. Однако затем Фрэнк понял, что это невозможно. Джерард даже не был на похоронах своего брата. Он не положил ни камушка около Майки.       Тогда почему Майки с такой силой кидал их в Фрэнка? Вопрос разносился громким эхом в голове парня. Фрэнк не знал ответа, и казалось, что он ничего не выяснит в скором времени. Его сон уже давно закончился, и настоящая жизнь самодовольно встряхнула его.       Автобус остановился, и водитель разбудила Фрэнка до того, как он смог завершить свои думы. Настало время просыпаться, выходить и привыкать к своей новой жизни. Фрэнк вышел из автобуса в сырой, влажной одежде и направился в дом Джеффы, напуганный и запутавшийся сильнее, чем когда-либо за всю свою жизнь.       Когда он вошёл, в доме было тихо, однако вместо этого на Фрэнка набросились голоса в голове. Стоны, толчки и проклятия предыдущей ночи вновь встали на повтор у него в мозгах, так что Фрэнк почти что забыл о камнях. Воспоминания уничтожали его изнутри, и Фрэнку казалось, что его сейчас стошнит. Он всё ещё ощущал запах секса в воздухе. От этого его тошнило, и он поспешил на кухню, все его внутренности прокрадывались вверх по пищеводу.       У Фрэнка не было времени, чтобы добежать до ванной, чтобы поблевать, а кухня была вторым подходящим местом. Мусорка как всегда была переполнена, так что первоначальный пункт назначения содержимого его желудка был заменён на другой. Впервые в раковине не стояло ни одной тарелки, так что Фрэнк позволил себе наблевать именно туда. Он особо не ел весь день, так что рвоты почти что не было, однако желудок бился в конвульсиях не меньше. Ему казалось, что если он выблёвывает не еду, то все свои внутренности. Он поднял голову и взглянул в раковину, почти что ожидая увидеть там свои почки вместе с печенью, но вместо этого увидел лишь слизь. Фрэнк уронил голову, осознав, что в раковине всё же был его орган. Он выблевал своё сердце — каждый последний осколок. Теперь оно смотрело на него снизу вверх во всей красе. И тогда Фрэнк почувствовал, как к глазам подступили слёзы. Но он отшатнулся от раковины, отказываясь плакать. Он даже не потрудился смыть за собой, не желая вот так сразу избавляться от своего сердца. Он почти что хотел, чтобы в этот момент вошёл Джеф и увидел бы, какую боль он испытывал. Он хотел, чтобы пришли его друзья и увидели, насколько он был изранен. Возможно, тогда они, чёрт возьми, поймут. Но он знал, что это было невозможно. Никто в этом Богом забытом мире не поймёт его боль, кроме Джерарда. Но он и был причиной грёбаной боли. Это была неутешительная острая боль. Это было бесполезно. Бог, мать вашу, бесполезен.       Фрэнк отошёл, не желая плакать и намереваясь сдержать свою клятву. Он не хотел плакать. Он не мог. Он ничего не мог с этим сделать. Джерард был прав. Ему нужно было уйти. Ему нужно было идти жить свою жизнь и оставить Джерарда. Но этот мир, этот ужасный мир, в котором жил Фрэнк... он чертовски убивал его. Он больше не хотел здесь жить, с этими людьми, с клеймом от тюрьмы, которое следовало за ним, куда бы он ни шёл. Если бы воспоминания о Джерарде не сказались на нём, то отметка о судимости не дала бы ему искать настоящую грёбаную работу. У него не было денег, а скоро у него не станет дома. На этих выходных отец Джеффы возвращался, и Фрэнк окажется за дверью, особенно после напряжения между ним и его бывшим другом. Фрэнк был в полной жопе. Он не знал, что делать.       Был один фильм, который Фрэнк никогда не видел, а только слышал о нём. Фильм о тюрьме, в котором парень отбывал пожизненный срок, однако был выпущен по досрочному или что-то в этом роде. Он провёл пятьдесят лет в тюрьме, лишь чтобы снова выйти на волю. Это всё, что они сделали. Они просто отпустили его, чтобы он жил свою жизнь. Только вот этот парень больше не знал, как жить. Он больше не мог жить. Слишком многое изменилось за пятьдесят лет. И тюрьма забрала у него все навыки выживания. Он не мог этого вынести. В конце концов, он убил себя, потому что не смог с этим справиться.       Фрэнк чувствовал себя так же, как этот мужчина. Он во всех смыслах чувствовал себя вымышленным персонажем. А Фрэнк был заключён даже не на пятьдесят лет. Его не было всего лишь около трёх месяцев, и уже изменилось слишком многое. Хотя когда ты подросток, всё меняется за пару минут, в считанные секунды. Вечность могла длиться несколько дней. Ты проживаешь жизнь, беззаботно и не думая о следующей. Но Фрэнк больше не чувствовал себя подростком. Он ощущал себя взрослым, и это до усрачки его пугало. Он всегда хотел стать взрослым. Он хотел съехать из родительского дома, сделать татуировку и проживать свою жизнь на полную катушку. Но теперь это ничего не значило. Фрэнк застрял в этом адском мире, и единственным человеком, который чувствовал себя также и которого Фрэнк знал, был вымышленный персонаж из грёбаного фильма. И он убил себя.       Фрэнк никогда не совершит самоубийство. Он не видел в этом смысла. Только если Джерард не умрёт в каком-нибудь ужасном инциденте, иначе у Фрэнка не хватит смелости сделать это. Он скорее будет упиваться собственным горем, ожидая, что что-нибудь произойдёт. Он умел ждать. По крайней мере, если Джерард всё ещё был жив, в нём всё ещё теплилась надежда. Надежда, что Джерард почувствует те же эмоции и позволит ему вернуться. Это была надежда — надежда ни на что и на всё одновременно. А когда есть хотя бы проблеск надежды, то нет необходимости в смерти.       Хотя Фрэнк знал, что его надежды были слепы, как и в целом большинство надежд. Джерард не захочет видеть его снова. Они существовали в двух разных мирах, в разном времени. Они не сходились. Миры, в которых они находились, конфликтовали. Они просто больше не были одинаковыми.       Но они были одинаковыми, неожиданно подумал Фрэнк, и в его голове зародилась идея. Фрэнк с Джерардом были в одном мире и в одном времени раньше. Тогда они застряли в бесконечных коридорах тюрьмы, вместе, в руках друг друга, понимая всё. Тогда они были влюблены, даже несмотря на то, что никогда не произносили этого вслух. В тюрьме они находились в одном времени. Пока Фрэнк с Джерардом находились в одном мире, они влияли на одно и то же время. И учитывая то, что Джерард не смог бы выбраться из тюрьмы ни за что на свете, а Фрэнк был слишком глуп, чтобы придумать идею, как его вызволить (идея с тортом была лучшим его детищем, однако он всё равно свёл это в шутку), и Джерард скорее всего сильно бы разозлился, если бы он попытался вытащить его таким образом, так что оставался лишь один вариант. Фрэнку нужно было вернуться в тюрьму. Фрэнку нужно было сделать что-то настолько ужасное, чтобы его оставили там дольше, чем на полгода, и чтобы у него было право в будущем отказаться от условно-досрочного освобождения. В таком случае они с Джерардом снова смогут быть вместе. И Джерард не сможет отбиться от него в ссоре.Джерарду придётся согласиться, потому что однажды Фрэнк просто заявится на порог. Вначале он будет зол, Фрэнк знал об этом, однако он также знал, что нужен Джерарду настолько же, насколько он нужен Фрэнку. Это будет идеально. Идеальный план, если только он сможет найти спички, чтобы зажечь огонь в Париже вновь.       Фрэнк свернулся на диване, на котором обычно спал, отходя после тошноты. Теперь же он выпрямился и начал вышагивать по гостиной, осторожно думая обо всём, что ему необходимо было довести до конца. Он заметил, что ботинок Джеффы не было на месте, когда проходил кучу обуви в гостиной, и он был рад этому. В этот момент Фрэнк не хотел, чтобы кто-то был дома. Фрэнку нужно было походить и составить план. Ему нужно было сделать что-то плохое, но он и понятия не имел что. Он мог ограбить очередной магазин или даже банк. За это его арестуют, но в тоже время это была большая работа. Были ещё наркотики и другие вещества, но Фрэнк не хотел ввязываться во всю эту историю. Единственное, что ещё мог придумать Фрэнк, было убийство.       Идея заставила Фрэнка остановиться и подумать усерднее. Мог ли он действительно убить человека? Это было тяжело довести до конца, и он это знал. Фрэнк много раз сильно избивал кого-то, однако всегда останавливался, прежде чем случалось непоправимое. Убийство было такой далёкой и пугающей идеей. В Ваших руках будет находиться чья-то жизнь. Это было слишком безбожно. Фрэнк не верил в Бога или что бы там наверху ни было — если вообще было, — однако он всё равно думал, что не стоило заигрывать с тем, чего могло не существовать. Но он должен был это сделать. К этому моменту Фрэнк привык вытворять неправильные вещи. Ему нужно было сделать нечто плохое, а что могло быть хуже убийства? Возможно, он мог бы избить кого-то очень сильно, чтобы человек находился на грани смерти, но это был не вариант. Насколько бы это ни было пугающим, это была крайность, на которую Фрэнк обязан был решиться. Ради Джерарда. Ради любви.       И когда Фрэнк повернул голову и снова взглянул на кучу обуви, он уже знал, на кого мог направить свою ярость. Он знал, кого мог убить.       Они с Джерардом были олицетворением крайностей, и эту Фрэнку необходимо было принять.       Фрэнк медленно прошёл вглубь дома. Неспешно он начал готовиться и принимать всё это. Он собирался сделать это. Он встал напротив двери спальни Джеффы и сделал глубокий вдох, прежде чем толкнуть слегка приоткрытую дверь; свет упал на неубранную кровать. Дженни лежала там, её обнажённое тело свернулось вокруг грязных простыней, лучи солнца заливали комнату, отбрасывая жутковатые тени на молодую девушку перед Фрэнком. Последняя часть его описания Дженни заставила его скривиться. Она была молода. Она была моложе Фрэнка. Взглянув на неё, такую беззащитную и обнажённую, он вновь стал в себе сомневаться. Он не знал, сможет ли он это сделать. Она была молода — прежде всего, она даже не жила, так что, возможно, ей нужно было дать больше времени. Фрэнк громко сглотнул, его кулаки сжимались всё сильнее, пока он раздумывал над этим. Он едва ли не подскочил от неожиданности, когда тело Дженни начало двигаться — она потянулась и начала тереть сонные глаза. Она спала с тех пор, как Фрэнк ушёл, и он был этому рад. По крайней мере, она хорошо отдохнула перед своей кончиной, какой бы она ни была.       — Эй, малыш, — проурчала она, взглянув на Фрэнка. Она полностью проигнорировала его выражение болезненного смятения на лице в то время, как он глядел на неё сверху вниз. Она как-то совершенно иначе это восприняла. — Ты вернулся за добавкой? — Она соблазнительно улыбнулась и начала шире раздвигать ноги. Одеяло загородило всё, что Фрэнк мог разглядеть (не то чтобы он этого хотел), однако само действие громко и чётко говорило за себя. Действия, которые она применяла прошлой ночью.       Неожиданно Фрэнк прекратил чувствовать себя столь виноватым за свой предприимчивый жест. Дженни загубила их шанс с Джерардом, так что Фрэнк собирался загубить Дженни. Это было предельно честно. Карма всегда побеждает. Она забрала жизнь Фрэнка, и он собирался забрать её.       — Кажется, так, — ответил Фрэнк настолько же соблазнительно. Он прикидывался всё время — когда подмигнул Дженни и осторожно устроился рядом с ней на кровати. Он был настолько хорош в этой чёртовой игре, что его едва ли снова не затошнило, однако он сглотнул, сдержавшись. Это было лишь временно. Ему необходимо было, чтобы Дженни вновь доверилась ему, пока он не приступил к настоящим действиям.       — Мой план сработал идеально, — пронзительно визгливо промурчала она. Фрэнк лежал рядом с ней, полностью одетый, в то время как она едва ли скрывалась за тонкой простыней. Она протянула руку, схватила Фрэнка за грудь и притянула его ближе. Она попыталась поцеловать его, однако он увернулся, показывая, что даже в этом глупом спектакле у него всё же существовали границы. Джерард был последним, кто прикасался к этим губам, и чёрт возьми, он будет и следующим. Если Фрэнк пойдёт этим путём.       — О да, так и есть, — ворковал Фрэнк; в этот момент его слегка затошнило. Дженни, казалось, ничего не заметила и начала посасывать кожу на шее Фрэнка. Он был удивлён, с какой энергичностью и страстью она это делала, учитывая, что её оттрахали прошлой ночью, а она снова была готова. Фрэнк попытался проигнорировать всё, что с ним делала Дженни, не потому что это заметно заводило его, а потому что из-за этого его сильно воротило, он не хотел снова блевать. Он сфокусировался на том, что должен был сделать, однако был всё ещё не уверен. Тогда он осознал, что у него даже не было оружия. Возможно, он мог забить её до смерти, но для этого необходима была страсть. У него больше не было страстного влечения к этой женщине. Он просто хотел её смерти.       — Малыш, тебе это нравится? — спросила его Дженни между поцелуями на шее. На самом деле ему не нравилось, в основном потому что она посасывала кожу чертовски сильно. Джерард всегда делал это так нежно и медленно и никогда не проглатывал её. Иногда на Фрэнке оставались небольшие отметины, но лишь чтобы раззадорить его на большее. Фрэнк просто хотел, чтобы Дженни остановилась в этот же момент — она ни капли его не соблазняла. Но, конечно же, об этом он ей не сказал.       — О да, — согласился Фрэнк, продолжая думать о Джерарде. Ему было это необходимо, если он собирался это сделать. Джерард изначально был его мотивацией и причиной жить. — Но я лучше сделаю это с тобой Дженни, — Фрэнк начал отлеплять её лицо от своей шеи и оттолкнул её обратно на кровать, так что теперь Фрэнк был хозяином положения. Он нависал над телом Дженни, но под таким углом, чтобы его промежность никоим образом не касалась её. Он не хотел. Он почти что остановился.       — Ну же, продолжай, — настаивала Дженни, поддаваясь каждому его движению. Казалось, она даже не заметила, что губы Фрэнка не коснулись её шеи, а лишь его холодные и влажные на ощупь руки очерчивали её плоть и выискивали идеальную позицию на шее. Дженни полностью откинулась назад, её глаза были прикрыты, а сама она бормотала себе под нос всё, что приходило на ум. Фрэнк опустил взгляд на жалкое подобие женщины, и он знал, что сделал правильный выбор. Было бы бесполезно убивать хозяина магазинчика или любого случайного человека, который этого не заслуживал. Никто и никогда не заслуживал умирать или быть убитым, однако Дженни была близка к этому. Как бы то ни было, близка, по мнению Фрэнка.       — Это идеально! — пронзительно вскрикнула Дженни, совершенно не обращая никакого внимания на руки Фрэнка. Он громко сглотнул и в очередной раз взглянул на девчонку под собой. Он сделал глубокий вдох.       — Бьюсь об заклад, так оно и есть. Наслаждайся, пока можешь, — бросил Фрэнк на выдохе; его руки начали сжиматься. Дженни не сразу ответила на давление, но по мере того, как хватка Фрэнка вокруг её шеи усиливалась в считанные секунды, её глаза резко распахнулись, и она попыталась отбиться от него ногами. Тогда Фрэнк взобрался на трепыхающееся тело девушки, придавив все её конечности к кровати. Он начал сжимать её шею всё сильнее и сильнее, удручённый её вздымающимися конечностями. Та всё ещё пыталась дышать сквозь пальцы на шее, издавая сдавленные и сиплые звуки. Она попыталась закричать, но послышалось лишь бульканье. Фрэнк чувствовал, как её сердце прерывисто билось под его грудью, из-за этого ощущения он прикрыл глаза и попытался отвлечься от текущего занятия.       Фрэнк неожиданно с такой силой зауважал Джерарда. Фрэнк не знал, как он мог сотворить такое. Это было так тяжело, больно и вырывало твоё сердце из груди, пока ты это делал. В конце концов, ты убивал человека. Майки, по крайней мере, хотел умереть, и это было огромным шагом для Джерарда. Как бы то ни было, когда твой брат просил о таком, это было сложнее сделать в десятки раз, ведь к нему ты был привязан. Но Джерард сделал это, не пискнув, просто взял и сделал. Потому что этого желал Майки. Джерарду далось это чуть легче, потому что у него был пистолет, а не только две руки, но последствия от пистолета были куда хуже. Фрэнк представлял в своих мыслях, как Джерард пялился на окровавленный труп, когда дело было сделано. Пятна крови окропили стену, выплеснулись, словно краска, которую никто не должен был видеть. Фрэнк не знал, как Джерард это сделал. Фрэнк не знал, как он сам это сделал. Но он делал.       Руки Фрэнка обхватывали глотку Дженни, большие пальцы соприкасались по центру горла и касались прямо участка кожи над пищеводом. Фрэнк начал с силой давить на эту точку, ощутив, как мышечная трубка сопротивлялась, однако вскоре не выдержала и затрещала под пальцами Фрэнка. От этих ощущений его тошнило и рвота подступала к горлу, однако он делал это ради Джерарда. Даже когда Фрэнк смотрел на меняющее цвет искажённое лицо Дженни, он думал о Джерарде. Только так он мог пережить ужасное действо, которое он совершал. Всё это было ради Джерарда, всё ради тюрьмы. Всё ради любви. Это всё, о чём думал Фрэнк в то время, как некогда загорелая кожа Дженни начала приобретать тошнотворно синюшный оттенок, который походил под цвет тюремной робы, которую Фрэнк так сильно любил.