Медленно погружаясь в омут

Он прекрасно знает Кесси. Все знают Кесси, если быть честным. Как можно не знать бабу, которая бывает на каждой сходке и каждый раз там нажирается, начиная творить всякую херню. А вот Томаса пока мало кто знает. Поэтому не надо гадать, что сейчас с ним могли сделать. – Хэй, – Минхо встает и в несколько шагов сокращает расстояние до всего этого бедлама. Кидает быстрый взгляд на Томаса, который хлопает глазами и молчит. Вид у того загнанный и почти жалкий. Он будто ждет, что сейчас, вот сейчас, его прогонят. – Хули разорались, – четко и размеренно не спрашивает, а констатирует Минхо. После смиряет остальных долгим, ничего не выражающим взглядом - гомон замолкает. – Живая? – спрашивает он у Кесси, та, до этого налетевшая на Томаса с праведной обидой, тушуется. – Да, – неуверенно кивает она. – А ты спускайся, – почти приказывает Минхо Томасу. Тот так же молча и избегая смотреть в глаза, спускается вниз, подбирая свои вещи. – Оба долбоебы, оба виноваты. Так что нехер разводить тут срач. Мы праздновать пришли, – Минхо уводит Томаса за собой, чтобы на того снова не начались нападки от остальных. Ньют включает музыку и постепенно люди рассасываются, начиная танцевать.

***

Томас молчит. Ждет, когда земля под ним разверзнется и поглотит, спасая от стыда и обидной неудачи. Пусть Минхо и помог ему, но Томас почти уверен - это потому что они были друзьями. За все то недолгое доброе что между ними было. Минхо сделал ему услугу по старой памяти, а дальше ничего общего с ним иметь не захочет. – Я… Сейчас оденусь и уйду, – мямлит Томас, натягивая футболку. Ему хочется почти плакать от обиды. Ничего у него не получится. Никогда не получалось. Эта пьяная дрянь, чтоб она... – Нафига было так резко реагировать? – Минхо берет пару бутылок пива со стола, и протягивает одну. Похоже, он даже не услышал его невнятного шепота, или сделал вид. Протянутая бутылка говорила об этом более чем красноречиво. Томас тупо смотрит на нее, потом на Минхо, и только после понимает, что надо бы ее взять, а не стоять и пялиться, как дебил. – Ты… – Томас чуть было не спросил: «меня не прогонишь?» но вовремя закрыл рот, пригубив алкоголь. – Спасибо, – смущенно благодарит он. Минхо кивает.

***

С самого детства Томас казался себе неправильным. В то время как у остальных была полноценная семья и любящие родители, у Томаса была только мать, которая почти не уделяла ему внимания. Чтобы Томас не делал, мама всегда выказывала к нему лишь равнодушие. Он пробовал плакать, пробовал кричать, пробовал быть самым послушным в мире ребенком, но результат был всегда один. Томас не знал своего отца. Но почему-то ему казалось, что при нем жизнь была счастливой, радостной. И после его смерти в маме что-то сломалось. Но так ли это? Или Томас все сам себе выдумал? Он не знал, мама ему не рассказывала, а больше у него родственников не было. Никто ему об этом рассказать не мог. В семь лет, когда Томас пошел в школу, он понял: различий между ним и остальными куда больше. Он почти ничего не знал о поп-культуре, потому что у них дома не было телевизора. Он не знал банальных правил поведения, потому что был предоставлен сам себе в каком-то вшивом интернате. Он не умел читать. Не умел писать. И еще тысячи не, которые поставили крест на его жизни. Томас стал посмешищем в первый же учебный день, с ним никто не хотел дружить. – Я вызову твою маму! – сурово пригрозила учительница, когда Томас не смог прочитать обыденное слово, чем вызвал смех и сорвал, по мнению преподавателя, урок. – Она не придет, – просто пожал плечами мальчик, в горле встал ком. Он же не виноват, что его никто этому не учил. Первое время Томас обижался практически на все и плакал громко, навзрыд. Тогда он еще не знал, что мальчики не должны плакать. – Ревешь хуже девчонки! – смеялись остальные. Томас пытался утихнуть и вытереть слезы. У него снова не получалось так, как у всех. Снова все не так. – Кто вообще так кушает, дурак? Да у меня брат, которому 4 годика и то ложку правильно держать умеет. Томас смотрит на свою руку: он держит столовый прибор в кулаке, а не как остальные - между пальцев. И еще тысячи, тысячи несовпадений. Томас был готов каждый раз хвататься за голову и рвать на ней волосы. Ему хотелось кричать от собственного бессилия. Каждую секунду он ждал: сейчас они заметят что-то еще. Уличат в каком-то другом несоответствии. Он боялся каждого дня, проведенного в школе, живя, как на минах. Любое неверное движение или слово – и его снова поднимут на смех. Позже страх сменился злостью. Чего от него хотели? Ведь он так старался подражать им. Из кожи вон лез, чтобы его, наконец, приняли и оставили в покое. Ему стоило неимоверных сил следовать стандартам, моделировать свое поведение, притворяться. Поэтому когда его ловили на несоответствии теперь – он очень злился и тут же начинал драться, вкладывая в кулаки все силы, которые только могли быть в его маленьком тельце. Он бил даже девочек, не зная про то, что девочек бить нельзя и вообще надо с ними быть помягче. Ему поясняли это и многое другое, когда он оставался после уроков. Это случалось, как минимум два раза в неделю. Со временем Томас хоть и смог наверстать упущенное, и даже выбиться в лучшие ученики ко 2 классу - издеваться над ним не перестали до самого окончания начальной школы.