Вкус червивых яблок

Перед влажными от усталости глазами, словно в горячей лихорадке, подпрыгивали острые буквы, сливаясь в одно пятно, образовавшееся чуть позже темно-синим лицом с безумной ухмылкой, косящей вбок. Я удрученно потрясла головой, чувствуя, что моя черепная коробка была доверху наполнена информацией, и через пару минут в подобном темпе она взорвется, оросив деревянные полы неровными лужами. Сразу возникла красочная картинка, как я со смачным звуком разлетаюсь на несколько кусков. Интересно, какого цвета жидкость должна вытечь в таком случае? Меня окружали недовольные вздохи, изредка сменяя тональность, да пение весенних птиц, ставшие уже обыденным фоном собственной комнаты, словно окрасившейся одним цветом своим существом и внутренностями (если они были у звуков, конечно) с потрепанной мебелью. Посреди всего этого вдруг отчетливо раздался негромкий удар. Я отодвинулась и нагнулась, подобрав упавшую ручку, на которой были изображены белые полоски вперемешку с игриво-девчачьим розовым оттенком. Решив сделать небольшой перерыв, я сладко потянулась, разминая правой рукой скрюченные плечи и огляделась по сторонам. На поверхности рабочего стола возле выключенной персиковой лампы лежало несколько раскрытых тетрадей, исписанные аккуратным косым почерком. Окно было слегка приоткрыто, заполняло воздух сочным привкусом только что наступившей весны, отчего внутри словно что-то радостно вибрировало, отзываясь на вид зеленеющих веток по ту сторону тонкого стекла. Пружины кровати недовольно заскрипели под весом Ронды. Она лежала, закинув ногу на ногу, и сверлила умело накрашенными глазами старые зеленые обои. — Что такое, Ронда? — поинтересовалась я, когда моих ушей достиг очередной раздраженный вздох. Ронда живо перевела взгляд на меня, словно ожидая именно этого вопроса и брезгливо поморщила нос, услышав щелканье пальцев. — Сколько можно учиться, Лайла? Мне скучно. — Я стала сильно отставать в учебе, ты же знаешь... — пробормотала я, растерянно запнувшись на черных прядях, раскиданных по подушке в белоснежной наволочке. Лучики еле теплого солнца, кажется, устраивали гонки на ее волосах всякий раз, лишь стоило Ронде совершить небольшое движение головой. Почему-то эта картина завораживала, заставляя мысли потухать: медленно и неизбежно, как пропадает пламя огарка свечи. Однако мне пришлось быстро взять себя в руки, оторвавшись от лукавой полуулыбки. В последние месяцы я и правда стала хуже учиться, и потому приходилось заниматься дополнительно дома, чтобы не видеть налета грусти отца, от которого мне всякий раз становилось так стыдно, что щеки горели всю ночь. Девушка молча следила за мной и, заметив, что пальцы вновь сжали ручку, попыталась вовлечь в разговор, выбрав наугад первую попавшуюся тему: — Слушай, почему ты до сих одеваешься как в начальной школе? — О... разве? Я неловко одернула застиранную футболку вниз, пытаясь припомнить, когда же именно ее приобрела. Кажется, это было пару лет назад, когда мы с отцом участвовали в фестивале сыра, и там раздавали их в качестве сувениров. Да, так и есть, сбоку виднелся маленький еле заметный принт в виде дырявого сырка. От этого озарения лицо покрылось румянцем, а на плечах появилось уже ставшее привычным ощущение, будто на меня свалился с неба булыжник. Он был таким тяжелым, что мои колени слегка задрожали, силясь подломиться под неподъемным грузом. Наверное, на этом самом камне высечено слово: "Комплексы". Ронда поднялась с постели под аккомпанемент пружин и решительно заявила, уперев правой рукой в бок: — Неси сюда платье, которое я оставила у тебя в тот день. Мои глаза удивленно уставились на нее. Я ощутила, как брови поползли вверх, образуя небольшие морщинки на лбу. "Тот день". Тот самый летний день, который Ронда назвала просто "тем днем" мы никогда не обсуждали с "того самого дня". Это было наше негласное правило, словно тогда мы зашили друг другу губы прозрачными нитями, или может, каждый зашил их сам себе. Из-за этой таинственности, можно было бы даже решить, что "того дня" не было и вовсе, согрешив на собственные миражи, только вот ежедневное присутствие Ронды Велингтон-Ллойд в моем доме являлось железным доказательством, позволяющим то свободно дышать, то подыхать от удушья. Спустя пару секунд тягостного молчания, я весело засмеялась, вновь почувствовав на языке тот самый день, будто от вербального проявления, это предложение оформилось и получило организм: появился позвоночник, внутренние органы и видимая оболочка. Перед глазами всплыла протянутая рука Ронды, затем боль на моей спине от глубоких царапин женских ногтей, покрытых алым лаком, и как сильно в ту ночь болели опухшие губы... — Помнишь, тогда твое платье помялось, и ты не захотела его надевать. А я тебе отдала свой сарафан! Он был в клеточку. — Да-а-а, — протянула задумчиво Ронда. — Он, конечно, ничего так, но лишь для тебя. Моему типажу совсем не подходит. Чувствовала себя раздетой. — Странно слышать подобное от тебя, — многозначительным голосом произнесла я, осмотрев ее прикид с головы до ног. Сегодня на ней красовался обтягивающий алый топ, заправленный в черную мини-юбку и ботильоны. Девушка нетерпеливо дернула плечом под моим взглядом и забросила прядь волос, обнажив шею, увенчанную изящной подвеской. Я отворила дверцу шкафа и подала ей вешалку, на плечиках которой аккуратно висело отглаженное платье. Ронда резко схватилась за края моей футболки и отбросила ее на пол, оставив ткань сиротливо лежать в углу белым флагом. — Надевай, — коротко велела она, пихнув меня ладонью в грудь. Надев алое платье, я встала напротив длинного зеркала, висевшего на дверце шкафа и тихо обозревала себя, не до конца понимая, что это и правда я. Кожа покрылась странными мурашками, и было назойливое чувство, словно с меня содрали молочную кожу с веснушками и прибили оливковую, которая на ощупь всегда напоминала гладкий, но отчего-то холодный шелк. Ронда прищурилась и стала колдовать над моим лицом, цепко сжимая подбородок и издавая бесконечные указания, вроде: "Закрой глаза", "Не моргай", "Не шевелись, я кому сказала!". Эти мучения показались такими долгими, что я была бы рада приступить к оставленным заданиям на рабочем столе, но визажист смерила меня таким красноречивым взглядом, после которого я замерла на месте каменным изваянием. Когда тяжкие страдания закончились (интересно, сколько же прошло времени?) я впервые увидела себя с выделенными скулами (хотя щеки все равно свисали). На губах виднелась алая помада. Ронда, о чем-то задумавшись, потарабанила пальцем по ключице, и затем резким движением стерла оттенок, сминая мою нижнюю губу. — Нет, я ошиблась. Ты — Лайла. Я — Ронда. — Да. Ты — Ронда. Я — Лайла. Эти слова били тяжелым градом. Холодным, как и ее кожа. Он падал на меня и разбивался на тысячу ледяных осколков, они царапались и проникали внутрь, охлаждая все вокруг: теплую комнату, наполненную весной, помятую одежду, забиваясь в ее складках и саму меня. Я улыбнулась и переоделась, вновь ощутив себя собой в ту секунду, когда лопатки соприкоснулись с синтетикой белой футболки. Усевшись на стул, я уставилась невидящим взором на прыгающие буквы, только теперь они прыгали не от усталости, а от изморози, тающей безмолвными слезами. Я слегка успокоилась, проглотив холод и переборов его, я вдруг поняла, что Ронда так и стоит там, где я ее оставила: возле длинного зеркала, висевшего на дверце деревянного шкафа. — Хей... Ронда? — тихо позвала я, сглотнув слюну. Она проигнорировала, протягивая руку к отражению, и я каким-то краем подсознания порадовалась, что вчера помыла зеркало, не оставив размытых пятен. Я подошла к девушке, стараясь не шуметь, чтобы не спугнуть дрожащую атмосферу. — Что случилось, Ронда? — Лайла... Ты — Лайла. Ты та, что всем помогает и улыбается. — Атмосфера треснула. — А я — Ронда. А кто такая Ронда? — прошептала она, завороженно глядя в отражение.

"Хей Ронда Услышишь ли ты меня когда-нибудь? Все это время я действовала так, как надо. Я улыбалась, пытаясь помочь людям, я сочувствовала и сопереживала им Но только вот почему сама не могла и слова произнести о том, что душило на протяжении многих лет? Доверяла ли я кому-нибудь по-настоящему? Имела ли наглость обратить внимание других людей на простую девчонку с двумя деревенскими косичками? Я всегда хотела, чтобы всем вокруг было хорошо Я всегда хотела, чтобы Чтобы кто-нибудь улыбнулся и мне в ответ"

Я молчала, и Ронда продолжила сбивчивое повествование охрипшим голосом: — Я все время надеваю красивые наряды. Ты посмотри на меня, Лайла! Ха-ха, смех да и только! Они дорогие и модные, я удачно сочетаю их между собой, подбирая украшения и подходящую обувь, но что за ними, Лайла, что?! А если за ними... ничего нет? Молния на ее топе расстегнулась, оставив Ронду стоять в одном только нижнем белье. Я невесомо поцеловала лопатку, плавно переходя к плечу: — Я очень часто вижу, что за всей этой мишурой. Тишина. — А душа? Робкий вопрос показался слишком интимным, разрезая воздух и образуя вокруг себя щемящую пустоту. Он сорвался с ее языка прежде, чем Ронда успела подумать и что-либо осознать, превратив ее вновь в ту самую маленькую девочку, которую я встретила однажды, переведясь из фермы в школу 118. Я, недолго думая, прикоснулась ладонью к месту, где билось сердце и прижалась всем весом тела, отчего мы, не выдержав, обе упали на пол с громким визгом. Ронда негромко рассмеялась, погладив меня по рыжим, кудрявым от распущенных косичек, волосам. Я прижалась ухом к левой половине груди, стараясь запомнить ритм ее жизни и взволнованно-болезненного дыхания, пробормотав под нос: — А душа... Как бы мне хотелось дотянуться до твоей души. Наверное, только определенные люди могут до нее дотянуться. Верно?