Вкус червивых яблок

Утро с самого начала не задалось. Сероватые облака по ту сторону стекла сталкивались между собой, образуя огромную, нависающую над городом Хиллвуд тучу. Весь мир окутался этим пуховым одеялом, заслонив солнце вот уже как несколько дней, окончательно разрушив последние остатки надежды на хорошо проведенные выходные. Я сидела за кухонным столом, одной рукой придерживая лоб, а другой вяло перемешивала ложкой сахар в чае, откуда все еще вились завитки едва заметного пара. Голова немилосердно раскалывалась, будто некто просунул железный гвоздь где-то в районе правого виска, повертел им вокруг своей оси и забыл вынуть, оставив металл на прежнем месте. Папа предполагал, что это из-за погоды. Он вообще любил все проблемы сваливать на погоду. Даже рассматривая новости по телевизору или почитывая свежую газету, где сообщалось о новом теракте в школе или другом общественном заведении, он мог пробормотать, что это магнитные бури разбушевались и каким-то образом воздействовали на людей. Я приподняла голову. Папа сидел напротив, слегка покряхтывая под нос бравурную мелодию, в попытке обратить мое внимание. Сегодня выдался редкий проблеск свободного времени в его напряженном графике, и изначально мы планировали вместе прогуляться по скверу, весело разговаривая, однако… Я в последний раз звонко ударила ложкой по стенке цветастой кружки, как вдруг он заговорил. — Лайла… Как твои дела? — Все хорошо. Спасибо, что спросил, я очень-преочень рада. Но ты ведь не это хотел узнать, правда? — Да, ты видишь меня на сквозь, малышка. Лайла… В общем, кхм… Обгоревшая на солнце рука метнулась к моей ладони, но на полпути затормозила и схватила салфетку, лежащую возле аккуратно разрезанного черничного пирога. Папа нервно улыбнулся. На секунду я замерла, залюбовавшись, совсем как в детстве, на его усы. Сейчас посреди рыжины виднелась проседь, но как и раньше, стоило ему растянуть губы в улыбке, казалось, что линия растительности удлинялась и становилась гуще. В детстве я боялась вдруг они станут такими большими, что я больше не увижу глаз. Его пальцы принялись методично разрывать бумагу на маленькие кусочки. Я вдоволь насмотрелась на то, как на поверхности возвышается небольшая рваная кучка, волнение натянутой струной передалось и мне. Громче, чем следовало проглотив слюну, я вежливо поинтересовалась: — Да, папочка? — Ты… не думаешь, что… Ты только не подумай, доченька, я ничего не имею в виду, — торопливо добавил он, протирая вспотевший лоб. — Но ты бы не хотела завести уже мальчика? Если ты прячешь его от меня, то не бойся! Я уверен, он прекрасный молодой человек… Я хочу сказать, что всегда поддержу тебя, понимаешь? — Папа. Голос оказался резким. Я медленно вдохнула и изо всех сил постаралась прийти в себя, нацепив на лицо вежливую гримасу, чтобы не обидеть отца. — У меня никого нет. И пока не будет… Хорошо? Ножки стула скрипнули о паркет. Чувствуя, как между лопатками ножом прорезался обеспокоенный взгляд, я быстро удалилась в комнату и ничком упала на матрас кровати. Тяжелые мысли сменяли друг друга, и они напоминали тучи над крышами домов. От них разрывалась черепная коробка. Интересно. А мама бы сумела меня понять? Со стола посреди аккуратной стопки книг раздалось мелодичное позвякивание. На дисплее мобильного телефона высветилось короткое сообщение: «Выходи». Сердце пропустило стремительный удар. Мне не требовалось смотреть на имя отправителя, ведь уже с первой секунды внутренние органы задребезжали от предвкушения. Ронда. Взглянув на картину за окном, где уже вовсю накрапывал дождь, я наспех накинула куртку и, прикрывшись глубоким капюшоном, выбежала во двор. Позади я слышала тревожный оклик отца, но лишь быстрее устремилась вперед по вмиг образовавшимся небольшим лужицам. На улице сумасшедший ветер срывал из рук редких прохожих зонты и развевал волосы, мешая обзору — рыжие пряди, которые я не успела собрать в косы, то и дело оказывались у меня во рту или же где-то в области белков глаз. Ронда стояла прямо под ливнем, укрывшись капюшоном элегантного черного плаща с изящным пояском, зацепленным на талии. Она задумчиво глядела вдаль, и эта трогательная картина, словно нарисованная маслом, потом еще долго стояла в моих воспоминаниях и горле горчащим комом. Ее точеный, чуть вздернутый профиль, губы — нижняя пухлее верхней, покрашенные ярко-алой помадой, четко выделяющиеся посреди серой осени. И острые глаза. Они так часто смотрели с безнадежной тоской, переходящей в стремительную пустоту, что, наверное, я бы узнала Ронду из тысяч лиц лишь по мимолетному взгляду, брошенному из толпы. — Здравствуй, Ронда, — произнесла я, невольно улыбаясь, глядя на ее одновременно резкие и плавные движения кисти. Девушка поправила капюшон на голове и деловито ответила: — Привет. Я хочу сходить в парк. — После недолгой тишины, она твердо добавила: — Сейчас. — Я не против. Конечно. До парка мы дошли в относительном молчании. Изредка она бросала мне что-то незначительное, к примеру, о новой коллекции очередного модельера или же осуждала мою дутую куртку, которую я носила, кажется, класса с седьмого. Чем больше из ее рта сыпались преувеличенно веселые глупости, тем отчетливее я понимала, насколько ей сейчас плохо. — У меня идеальный маникюр, верно, Лайла? — наконец задала она вопрос, остановившись на аллее рядом со старым деревом. Ветер свистел в ушах, и мне пришлось встать ближе, чтобы разобрать фразу. — Да, — кивнула я, зацепившись глазами за алый оттенок на миндальных пластинках, которые она демонстрировала, едва ли не запихнув пальцы в мое лицо. — А еще у меня идеальные брови, — Ронда ненадолго поправила челку, показав аккуратно выщипанные линии. — И идеальный макияж. — Да, Ронда. Все верно, — подтвердила я. Девушка горько улыбнулась, сорвала с головы капюшон и уставилась в тяжелое небо. Ее голос повысился, она почти закричала, или, быть может, мне всего лишь показалось, но грусть звучала так явно, что я ощутила легкий испуг. — Знаешь, я ненавижу дожди. Они смывают все, к чему прикасаются. Наверное, маски тоже смывают прямиком в канализацию или моря — моря, звучит куда шикарнее, в этом есть свой стиль, верно? — Ухмылка. — Знаешь, я всегда стараюсь быть идеальной, черт побери, Лайла, я так стараюсь, смотри, мои плечи и спина в идеальной осанке! Я знаю с какой стороны я выгляжу гораздо эффектнее, какую мне принимать позу и под каким ракурсом смотреть на собеседника. Я всегда стараюсь… Так стараюсь. — Капли дождя заморосили по щекам, смывая карандаш для век и тушь темными дорожками. Одна только помада стойко держалась на тонкой кожице обкусанных губ. Ронда засмеялась и воскликнула: — Я так стараюсь быть идеальной, но тогда, кто же настоящая я? Неужели во мне и правда кроме этого ничего нет?! Девушка раскинула руки в стороны и быстро продолжила, сбивчиво, лихорадочно: — Давай же, дождь, смывая с меня все! Наверное, я… В уголках глаз собрались слезы. — Сдохну от счастья, если однажды целиком смоюсь в море. Все чувства внутри разом перемешались, образуя странный коктейль, состоящий из пресного отчаяния и острой волны возбуждения. Ее темные волосы висели мокрыми сосульками, полностью испортив прическу, а лицо заляпано размазанным макияжем. Сквозь смывшийся неровными пятнами тональный крем я сумела разглядеть черные точки на некогда идеальном носу, и… Я влюбилась, Господи, я влюбилась! Боже, убил бы ты меня прямо сейчас ударом молнии! Я влюбилась в нее опять, в который раз потерявшись меж липких ресниц, напоминающие от воды паучьи лапки. В тот момент, когда Ронда, дрожащая от холода и собственной истерики, что-то кричала небесам, я вдруг четко осознала, что никогда не видела ее настолько прекрасной. Отбросив смущение, я потянулась к ее губам и жадно дотронулась кончиком языка до неба, внутренней части искусанных от неуверенности щек, погладила ровный ряд передних зубов. Ронда ответила на поцелуй, прижимая мое тело к себе с такой силой, что я готова была завалиться с ней где-нибудь под скамейкой на пожухлой траве, так сильно кружилась моя голова. Девушка на секунду оторвалась от моего лица и выдохнула прямо в рот: — Теперь ты скажи-скажи-скажи, кричи во всю глотку, никто не видит, Лайла! Скажи хоть что-нибудь мне наконец-то, хватит молчать! Голова продолжала кружиться. Парк, деревья, кучевые тучи — все мелькало перед глазами, перемешиваясь блеклыми красками. Только Ронда оставалась Рондой, глядя прямо в мои полузакрытые от сладости глаза. Чувства усиливались, обращаясь твердым словом «буря», и даже ветер не шел ни в какое сравнение с ней, по-детски проигрывая. Мне хотелось так много ей рассказать о бессонных ночах, проведенных с мыслями о хрупких запястьях оливкового цвета, зажатых в кольцо моих рук, о переживаниях, которые перенесет отец, узнав о запретной связи, о том, что недавно я обнаружила седой волосок, о ладонях Гарольда, так по-свойски исследовавших обнаженную спину. Схватить бы в кулак все свои чувства, ощущения, мысли, оголенные нервы, каждую мурашку, пробегавшую по моему телу, бросить бы ей все это в лицо, лишь бы она поняла, лишь бы она услышала, лишь бы она хоть раз, единственный раз, пожалуйста, Ронда, я тебя умоляю… Отчего-то щеки обожглись слезами. Из горла стали вырываться еле слышная фраза, я пыталась ее проглотить, но — Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! Ревнивый ветер уносил мои слова, разбивая их на отдельные буквы. Они терпели крушение, врезавшись острыми телами о кирпичные стенки близстоящих домов или затерявшись на извилистых ветвях деревьев. — Слышишь?! — отчаянно завопила я, охрипнув от оглушительного вскрика: — Я люблю тебя, черт возьми! Ронда, ты меня… слышишь?.. Ронда слышала. Она молча смотрела, отодвигаясь от меня ближе к могучему стволу. Слезы не прекращались, отчего началась икота. Я распахнула свои руки широко в стороны для объятия, стараясь выдавить улыбку, и это могло означать только одно: «Не важно, какая ты настоящая. Я приму тебя любой». С тех пор я больше не разговаривала с Рондой Велингтон-Ллойд.