Вкус червивых яблок

С тех пор прошло несколько лет. Я не видела Ронду, а если и видела, то лишь мельком, когда темный глянец взметнувшихся волос ненароком задевали мою разгоряченную от смущения щеку. При таких мимолетных встречах мы старались не разговаривать, обмениваясь дежурными фразами по типу: «Привет, как дела?». Все эти вежливые улыбки, что натягивались серебряной струной между нами, недосказанные фразы, неловкие соприкосновения в очередях в лавке у Гарольда, помогавшего мистеру Грину — все было таким неестесственным, будто мы насыпали крупицы сахара на рану, уверяя себя, что от этого она станет меньше. Но сахар таял, приторный привкус на губах и на теле оставался пятнами, а сердце продолжало болезненно сжиматься, забирая кислород из легких. Первое время после той злополучной осени я отмечала ручкой дни в календаре, зачеркивая эти полупустые квадратики, в которых происходило абсолютное ничего. Дни, когда она отдалилась, находила повод избегать разговоров и взглядов. Дни, которые я проводила, сидя на кухне, по привычке налив чай в две кружки с изображением цветов. И глядя, как пар завитками уносится прочь, растворяясь, я все сильнее осознавала своей кожей ее отсутствие, отсутствие ударов каблуков о паркет, внезапных разговоров на разные темы, вызывающего поведения с грацией длинношерстной кошки. Отчаяние наваливалось на меня не разом, как об этом писали в книгах мною любимые писатели. Оно растягивалось, осторожно и медленно придавливая тело куда-то ко дну. И я чувствовала, что вот уже толща воды стоит у самого горла, случится волна — захлебнусь. Я мало что знала о Ронде, хоть и собирала каждую кроху информации, выискивая ее в рассказах бывших одноклассников, слухах, салфетках, небрежно брошенных ею у метро с отпечатком красной помады. Но из всего этого я была лишь уверена в том, что Ронда жива, Ронда дышит, Ронда красится, все чаще закрывая лицо тональниками, консилерами и прочими средствам, и Ронда учится в колледже, планируя в будущем стать дизайнером. Сама я обучалась по специальности педагога детей младшего школьного возраста. Впервые меня привлекла эта профессия, когда я перевелась в школу Хиллвуда — неуклюжей новенькой, на которую так злились девочки четвертого класса. Однако мистер Симмонс всегда был рядом, его хрупкая для мужчины ладонь лежала на моих лопатках, поглаживая в самые сложные периоды. Поэтому иногда, когда я закрывалась от мыслей о моей безбашенной любви к девочке с острыми глазами, я представляла себя в клетчатой юбке (такую я видела у Ольги Патаки), стою возле зеленоватой доски с мелом в руках. Я приветливо улыбаюсь детям, и они улыбаются в ответ. Теперь я полностью зарылась в учебники и разномастные книги, словно надеясь, что информация об основах преподавания лягут поверх старых мыслей и вышвырнут их из черепной коробки прочь. Папа грустно вздыхал и качал головой, глядя на то, как мое зрение стремительно ухудшалось, и пришлось надеть овальные очки.

***

Голова раскалывалась на части. Я дернулась, из-за чего локтем скинула пару толстых томов на пол, радуясь, что это были книги, а не стоящий рядом стакан молока. На рабочем столе в моей комнате царил беспорядок, раскрытые тетради, исписанные почерком, ручки вперемешку с карандашами (хотя зачем они мне) и настольная лампа, которой, кажется, уже было мало места. Я невольно улыбнулась и начала прибираться, отложив задания на потом. Но, чем тщательнее я выравнивала края тетрадей между собой, тем острее ощущала внутри пустоту и… Вскочив на ноги, понеслась к зеркалу, когда-то в него смотрелась Ронда и говорила нечто очень личное. Я помнила ее слова, жесты, взгляды, как если бы это было вчера. В отражении на меня смотрела уже совсем взрослая девушка — рыжие волосы стали длиннее и слегка секлись на концах, щеки, раньше по-детски припухлые исчезали, сделав овал лицо более четким. Даже нос и тот стал будто бы тоньше под россыпью солнечных веснушек. Только распахнутые глаза оставались теми же — с болью и преданностью, плескавшейся на дне расширенных зрачков. Прикрыв глаза, я поднесла два пальца к губам и запечатлела на них поцелуй. Движения получились медленными, как сквозь давление, мешающее мне. Затем я преподнесла ладонь с невидимым поцелуем к своей щеке и прикоснулась к коже, в то же мгновение почувствовав брызг горячих слез. Ноги заскользили по полу, и я присела, уткнувшись лицом в колени. Разве не должна я быть счастлива уже от мысли, что с Рондой все хорошо? Но воспоминания раздирали в клочья, а осознание необратимости оказалось слишком горькими на вкус. Наверное, я прорыдала около двух часов, или мне так показалось, но внезапно раздался требовательный удар по входной двери. Я замерла. Как во сне передвигаясь, дрожащими руками и шмыгая носом повернула ключом в замке. На пороге стояла она. Ее кожа была бледнее обычного, и я осторожно дотронулась пальцем, испугавшись, что ее улыбка всего лишь мираж. Но нет, Ронда стояла напротив меня. Девушка решительно шагнула вперед и произнесла хриповатым голосом: — Привет, Лайла. — Привет. Ронда. Сознание обволокло туманом. Чуть позже, когда я попытаюсь вспомнить этот день, то наверняка воссоздать картину полностью у меня не получится, потому что вся кровь прилила к голове. Я сжимала ее хрупкое запястье, все время лихорадочно повторяя ее имя, как заклинание. Ронда царапала ногтями спину и плечи, нежно гладила по внутренней стороне бедер, затем вдруг резко вцепляясь в них пальцами с такой яростью, что я слабо попискивала. Ее поцелуи были стремительными, короткими, но частыми, будто она пыталась склевать меня, но я улыбалась-улыбалась-улыбалась и продолжала шептать. Воздуха не хватало, становилось жарко, наши переплетенные тела повалились вниз, ударяясь головами о стену до тех пор, пока не раздался последний тихий вздох. — Знаешь, когда ты рядом, я вижу звезды даже на потолке гостиной. Мы лежали совсем рядом, пялясь наверх, я — с радостью, она — с горечью. Я слегка повернулась в ее сторону, силясь увидеть профиль и принялась завязывать наши пряди в ало-темную косу, чтобы хотя бы в эту секунду, когда сердца бились в такт, мы стали одним целым. Душевно. Но Ронда резко поднялась и прическа распалась. Я приподнялась следом. Девушка бросила сердитый взгляд ко мне и спросила: — Почему ты раньше никогда этого не говорила? — Чего — этого? — Всех этих слюней про любовь, Лайла? — Я думала, мы просто развлекаемся. Весело проводим время, — Ронда схватила кружевное белье и натянула его. Уселась на диван. — Потому что я знала, что ты считаешь, будто мы просто развлекаемся. — Ты все испортила. Я села рядом. Переваривала услышанное. Вдруг Ронда издала странный какой-то всхлипывающий звук и спрятала лицо в ладонях, разом обратившись из девушки двадцати одного года с серьезным лицом в ту маленькую девчонку в красной кофте. Сердце пропустило медленный удар, и я дотронувшись до ее кисти, требовательно убрала левую руку от нее и крепко переплела длинные пальцы со своими. Девушка сдавленно рыдала, а я молча наблюдала за ней, покусывая губы. Я только сейчас заметила, как сильно она исхудала, тонкая кожа словно бы стала прозрачнее и обтягивала кости. — Я выхожу замуж. Боль. — Отец сказал, что так надо для его работы. Боль. — Что? Я потрясла головой, в надежде, что ослышалась. Но ее плечи дрожали, когда Ронда сгорбилась и выдохнула: — За Лоренцо. Теперь… Надин ненавидит меня?.. — Я… — лицо дернулось. Слова давались с трудом. Внутри распространялась тупая, подобно зубной, боль. Но глубоко вздохнув, я продолжила: — Мне… кажется, что Надин… все понимает. Моя ладонь упала ей на спину, и я стала осторожно дотрагиваться до выпирающих позвонков, попутно их пересчитывая. Слез больше не было. Когда Ронда успокоилась, я молча наблюдала, как она натягивала на тело одежду. Мы не говорили и даже не смотрели друг на друга. Девушка забросила длинные волосы за спину и побрела к двери. Я не смогла подняться с дивана, чтобы проводить ее из этого дома в последний раз. Издали наблюдала за силуэтом, близоруко щуря глаза. Ронда обернулась. Долго разглядывая мое лицо, словно искала какие-то ответы, поддержку или еще Бог знает что. Я выдавила улыбку, но язык сам произнес: — Ты ведь уже сказала Гарольду, верно? В ее глазах мелькнула вина, и она ушла, крепко захлопнув дверь, так ничего не ответив. Потому что это был совсем не вопрос.