Последняя исповедь

      Я помнил, как спал со своим младшим братом. Сначала просто спал, а позже это выросло во что-то большее, нездоровое, созависимое. И я трахал его, а он умолял меня не останавливаться. За это я буду проклят, без сомнения. Гореть в аду, не находя покоя. Такому нет прощения и оправдания. Я, возможно, прощу себя, но Всевышний, если он есть, никогда не простит такое. Всё вернётся. Может быть. В следующей жизни…       Неясные тени и голоса. Пара жёлтых глаз, затем чёрных, очень много чёрных глаз. Воронка из света засасывает в себя все тени, но внимание переключается на что-то…       Я никогда не забуду тот день, когда нашёл письмо из Стэнфорда в сумке у Сэма. Нет, я не рылся там специально, просто так получилось. Письмо гласило, что младший брат получил довольно высокий вступительный балл и теперь может переехать в сентябре в кампус. То, как сильно я был шокирован, не значит сказать ничего. Самое поганое было то, что мелкий скрыл всё от меня. Его переходный возраст слишком затянулся. И он вёл себя сносно только после нежных ночей между нами, когда я позволял забраться к себе под одеяло. Но как только действие волшебных ласк заканчивалось, брат превращался в другого Сэма – со своими принципами и мировоззрением.       В последний вечер меня не было дома допоздна. Я напился в ближайшем баре, потому что дома назревал очередной скандал. Но тот оказался не из рядовых. На этот раз всё было действительно серьёзно. Вещей Сэма не оказалось на месте, а на моей по-солдатски заправленной кровати лежала прощальная записка, сложеная пополам. Дрожащими руками я развернул её.       «Дин, прости. То, какими вырастил нас отец, это не мы. Я уезжаю учиться в Стэнфорд, на юридический. Я наконец стал достаточно взрослым, чтобы принять это важное решение самостоятельно. Я свяжусь с тобой как только смогу. Мне будет не хватать тебя, Дин. С.В.»       Я не помнил, как очутился на тёмном шоссе, которое пролегало возле нашего временного жилища. Я вглядывался в темноту и что-то кричал. Сгорал заживо от испепеляющего пламени, от кошмарной потери. Сэм ушёл. Бросил меня. Больше ничего не имело значения. Я не умел жить без Сэма. Я не знал, что значит жить без Сэма.       Этот день гораздо хуже того, когда отец сломал себе ногу или когда маленького Сэмми ранил спятивший призрак. Сейчас побег Сэма казался катастрофой. Ведь ничто раньше не могло разлучить нас с братом. По отдельности мы сходили с ума. Или только один я? «Как же так, Сэмми?» Но вдруг что-то изменилось. Пространство исказилось настолько, что казалось похожим на бесконечное падение. Рядом со мной оказался мой Сэм. Но уже повзрослевший. Тот же щенячий взгляд из-под чёлки, но уже выше. Раздался в плечах и был одет по-другому, в поношенную куртку и рубашку. И тогда я вспомнил, что прошло много лет. И мы находились в другом измерении. В раю Сэма, на небесах.       Я глядел на брата, потрясенный случившимся:       – И это твой лучший день, Сэмми? Вечер, когда ты сбежал от нас в Стэнфорд?       Сэм смотрел своим самым виноватым взглядом. Я чувствовал, как ему больно и как тот раскаивается, но обида туманила разум.       – Вау! Такой он, твой рай? Это был худший день в моей жизни, – разочарование хлестало плетью по сердцу.       – Я же не специально…       – Серьёзно? И ты в этот момент был счастлив?       – Я в этот момент всё решал сам. Наконец-то сбежал от отца…       – Но ты не только от него сбежал, – перебил Дин. Просто не верилось в то, что происходит.       Я всегда свято верил, что брат любит и ценит нашу семью. А на поверку оказалось, что Сэм предпочитает отмечать в раю день благодарения с чужой семьёй или жить вдвоём с собакой, закусывая пиццей на заказ. Весь мой мир рушился в тот момент. Оказалось, что я никогда не нужен был Сэму настолько, насколько Сэм был нужен мне самому. Сердце истекало кровью. Собираясь сказать что-то ещё, я повернул голову, но вместо моего брата в воздухе крутилась огромная чёрная воронка, похожая на бесчисленные демонские глаза. Она разрасталась всё шире, затягивая меня в себя. Я кричал, но не звал Сэма. Больше не было смысла делать этого.       Шум и ветер закончились моментально. Пространство снова стало твёрдым и реальным. Я стоял посреди гостиничного номера. В его руках сжат сэмулет, отданный ангелом, потерявшим надежду. Я успел увидеть только кусочек спины в светлом плаще. Ангел улетел, оставляя нас с Сэмом наедине.       Наша одежда вся в крови. И в пулевых отверстиях. На Сэма смотреть не хотелось, но пришлось взять себя в руки.       – Мы найдём способ помешать им! – Сэм решительно приблизился к брату.       – Как? – внутри меня всё уже умерло. Я не чувствовал ничего.       – Не знаю, но мы что-нибудь придумаем. Ты и я, вместе, – во взгляде боль, надежда на прощение.       Я отвернулся и взял дорожную сумку с кровати. Хотелось ответить: «Нет больше никаких ”ты и я”», но устраивать сцены я не любил и не хотел. Я уже видел достаточно.       Подходя к входной двери, на секунду задержался у мусорной корзины. Спиной чувствовал прожигающий взгляд младшего брата. И его судорожный вздох. Я разжал пальцы, позволяя кожаному шнурку выскользнуть из ладони. Медальон стукнулся о дно корзины, как последний гвоздь в крышку гроба этих болезненных отношений. Громко захлопнулась дверь, отрезая нас друг от друга.       И я очутился в кромешной темноте. И это была не улица. Тут пахло ладаном и свечами.       В это трудно было поверить, но я стоял посреди огромного зала собора святого Патрика. Вокруг не было деревянных скамеек. Лишь голый холодный камень со всех сторон и почти полное отсутствие освещения из-за редких свечей на стенах.       Прямо передо мной Джаред стоял на коленях и сжимал порванные чётки, брошенные мной, уже Дженсеном, на пол. Бусины сползали по нитям, скатывались на холодные плиты под ногами. Вокруг были тысячи бусин. Я заметил, что теперь весь мрамор, сколько хватало обзора, был усыпан ими. Мы находились посреди целого моря тёмных маленьких шариков.       Глаз своего возлюбленного я не видел. Господи, как же я скучал без него! Тот низко склонил голову, и волосы упали на лицо. Я пытался что-то кричать, но голоса не было. Хотел подойти и тронуть Джея за плечо, но ноги словно приросли к полу.       А потом я просто почувствовал присутствие Люцифера в гостиничном номере, где теперь каким-то образом очутился. Это было настолько пугающим, что хотелось перестать существовать, лишь бы не ощущать этого ледяного кошмара.       Присутствие сатаны было тихим и молчаливым. Леденяще спокойным. От этого было в сотни раз страшнее, чем при яростных стычках с демонами или привидениями, на которых я охотился всю жизнь.       Передо мной лежал Сэм. Он сказал Люциферу «ДА». И тот вселился в его тело как в истинный сосуд.       За всю свою жизнь я не чувствовал, что конец всему настолько близок. Самый страшный и беспощадный конец. Который рвал в клочья не только всё моё существо, но и грозил стать апокалипсисом для всех жителей этой планеты. Всё кончено.       Люцифер, криво усмехаясь, встал. Все нервы натянулись в струну. Он снял кольца всадников со стены, закрывая портал, и исчез. Я вцепился в волосы и закричал.       Дженсен очень громко и надрывно кричал. Сердце рвалось из груди. И он ногтями вцепился в кожу, пытаясь заставить его больше не болеть.       Наконец он проснулся. Дженсен Эклз лежал в своей келье на узкой кровати. Над ним висело распятие, а за узким стрельчатым окном было темным-темно. Предрассветный час. Его ногти разодрали грудь в кровь, её теперь жгло и саднило от боли. Губа была прикушена, и на языке чувствовался металлический привкус. Священник глубоко вздохнул и вытер пот со лба. Всё тело трясло от пережитого во сне ужаса.       «Это просто сон. Просто сон. Просто… сон».       Слава богу, что никто не видел, как он глотал слёзы этой ночью. Его собственное проклятие никого больше не касалось.       – Джаред, – жалобно прошептал Дженсен в темноту, и это успокаивало.       Стоило встать и промыть царапины, но сил на это не было. Дженсен зашептал слова молитвы, пока нервная дрожь не отпустила его тело. Стоило снова уснуть, но было слишком страшно. Если сны вернутся, он этого больше не выдержит.       – Мальчик мой, прости, – снова сказал в темноту Дженсен, сам не понимая зачем.       Холодные стены монастыря оставались молчаливыми, но не вызывали паники. Теперь он будет в безопасности. Господь обязательно поможет ему справиться с этими воспоминаниями. Надо только усерднее молиться и снова исповедаться.       В исповедальне сегодня было душно. Дженсен погладил пальцами резную решётку, отделявшую его от другого священника. Сосчитал до пяти и, наконец, ровным голосом произнёс:       – Падре, я хотел бы открыть душу для очищения.       – Я слушаю, сын мой.       – Сегодня ночью я видел страшные сны. В них мой брат становится дьяволом. Его душа кричит и пылает ярким пламенем, пока её сминают силки Люцифера.       – Почему тебе снятся такие сны?       – Я считаю, что проклят, святой отец. Это трудно объяснить.       – Я знаю, Дженсен, мы говорили об этом ранее. Давай по-другому: что ты намерен делать, чтобы успокоить свою душу?       – Отдать себя целиком служению Господу.       – Ты не жалеешь, что бросил того мужчину из Нью-Йорка?       – Нет. И я не гей. Я просто люблю того мужчину. Только его. Потому что он был моим братом когда-то.       – Так ты любишь всё-таки его или своего брата?       Дженсен не ответил. Ответ пугал его, и он оставил его при себе.       Дженсен полюбил монастырь сразу, как только очутился на его территории около полутора месяцев назад. Пожалуй, он был даже рад провести здесь остаток своей жизни, посвящённой служению.       Монастырь святого Антония находился на окраине небольшого городка, густо населённого мексиканскими эмигрантами. Он был окружён высоким забором с черными резными воротами. По обе стороны сидели две обсидиановые горгульи, пугающие своими каменными глазами и когтями. Первый основатель монастыря жил в семнадцатом веке и, похоже, был человеком творческим и суровым. Но Дженсена не отпугивал аскетизм и сказочные монстры – скорее, наоборот. После пафосного шика Нью-Йоркского собора этот старинный закрытый мужской монастырь казался очень простым, но дышалось тут легче.       За забором монастырь окружал большой красивый сад. В нём было собрано множество разных цветов и кустарников, высаженных сюда когда-то экзорцистами и монахами прошлых веков. В саду был небольшой пруд с мостиком, на котором Дженсен любил сидеть ночью. Смотреть на отражение звёзд было гораздо приятнее, чем видеть бесконечные кошмары об уродливых монстрах… или о любимом брате…       Сам монастырь был отстроен из тёмно-серого камня, в два этажа, с небольшим чердаком. Первый этаж был украшен достаточно большими витражами с южной стороны и узкими стрельчатыми окнами по периметру.       Внутри находился небольшой зал для прихожан, алтарь с огромным распятием и поднятие для хорала (Дженсен неплохо умел петь и с удовольствием был принят в церковный хор). Чуть в стороне стояла кабинка для исповеди, а за ней коридор, ведущий в обеденную комнату и кухню. В столовой был длинный стол с простой глиняной посудой. Рядом – деревянные лавки, явно самодельные. Углы помещения украшали старинные вазы, а на стенах висела кухонная утварь.       На втором этаже находились кельи монахов. Строгие и аскетичные комнаты, в которых из мебели были только узкая кровать, шкаф для одежды, стул и стол. И конечно же деревянное католическое распятие на стене над кроватью.       Также на втором этаже находились две общие ванные комнаты. А ещё Дженсен видел проход, ведущий в подвал. Но он был закрыт на замок, храня свои секреты и вызывая в Дженсене нездоровое любопытство. Он пытался выпросить у отца-настоятеля ключ, но Марк Шеппард лишь весело ухмылялся, советуя «не лезть не в своё дело». Даже их дружба не могла переубедить упрямого священника. А теперь Дженсен лелеял надежду поймать нужный момент и выкрасть желанную добычу.       Но самым важным в монастыре для Дженсена стала конюшня в западном крыле и простирающееся от неё до самого горизонта кукурузное поле. Окна его кельи выходили на поле и ветхие крыши конюшни. Эклз любил глядеть в окно, в бесконечную даль, провожая догорающее закатное солнце, или же кататься верхом на любимой лошадке Лорейн.       Он начал ухаживать за животным с самого первого дня пребывания в монастыре. Священник просто увидел лошадь, погладил по мягкой холке, а она в ответ ткнулась ему мордой в ладонь в знак своей симпатии. Он угостил Лорейн сеном, и они подружились.       Дженсен в тот вечер за ужином объявил всем монахам, что хотел бы оставить лошадь за собой – кормить и ухаживать за ней. Никто не стал возражать. Отец Джим тепло улыбнулся новоприбывшему и похлопал по плечу.       Каждый вечер, когда Дженсен отправлялся на прогулку верхом, другой конь, Гастон, тянулся к ним и ревниво фыркал. Они с Лорейн были неразлучны с самого рождения. Святой отец с сожалением хлопал его по мускулистой шее и извинялся за временную разлуку с его подругой. Ведь он не мог взять себе второго коня – оба принадлежали отцу Джиму Биверу, и он уступил уход за Лорейн Дженсену. Но Гастона он упрямо не желал отдавать под чужую опеку.       «Признаюсь, я уже слишком стар для ухода за двумя лошадьми. Поэтому твоя помощь, мальчик, будет кстати, – сказал ему однажды Джим. – И раз уж вы с Лорейн выбрали друг друга, то за Гастоном присмотрю я сам».       И тогда же Дженсен ощутил, что у него здесь могут появиться друзья, и однажды, возможно, он сможет назвать это место домом.       В огромном Нью-Йорке Эклз так и не смог почувствовать этого. Суета, люди, нарушение личного пространства – все это Дженсен не любил и был рад, что всё закончилось. Отец Марк, конечно, был опечален тем, что его подопечный не прижился в мегаполисе, но не стал возражать, когда Дженсен всё бросил. Даже лично приехал и забрал его в свой монастырь.       Рассказ о Джареде вышел сухим и кратким, без имён и подробностей. Даже несмотря на то что отец Марк всегда опекал его. И несмотря на то что он вложил немало сил, чтобы вытащить его из психиатрической клиники и устроить на работу, Дженсен не мог открыться до конца.       Дженсен Эклз никогда и никому не доверял. Даже Джареду, своему псевдо-брату, он так и не смог открыться. Хотел, но испугался. Разве смог бы золотой мальчик, не обременённый проблемами, принять эту безумную правду? А теперь Джаред женится на Сэнди Маккой и забудет о нём, как о своих прошлых многочисленных романах. И уже неважно – был ли он Сэмом на самом деле. Потому что он не выбрал его, Дженсена.       Любое болезненное воспоминание о высоком и мускулистом красавце с лисьими глазами Дженсен прогонял моментально. Но они, как назойливые мухи, возвращались снова и снова, изводя Дженсена, заставляя сердце болезненно сжима ться.       Ещё ни с кем и никогда священник так не отпускал себя. Он высвободил собственную сексуальность на свободу и позволял себе творить воистину грязные и интимные вещи, непозволительные для падрэ. Он стал мужеложцем и был счастлив.       Никого другого Дженсен не желал так сильно как Джареда. До степени полной потери контроля. До животного желания не только обладать, но и защищать своё, родное. А потом, насытившись ласками и поцелуями, засыпать рядом, чувствуя, как по телу разливается незнакомая волна тепла, исходящая из самого сердца.       Всё! Хватит. Больше не думать. Не вспоминать.       Дженсена ломало как героинового наркомана. Пальцы жгло от невыносимого желания прикоснуться к его божественно гладкой загорелой коже. По-звериному вобрать в себя его запах, не в состоянии надышаться им. Кажется, он влюбился до сумасшествия.       Но всё кончено. Навсегда.       Ночью, после очередной исповеди отцу Джиму Биверу, Дженсен наконец заснул без сновидений.       Это утро ничем не отличалось от многих других, проведённых в закрытом монастыре святого Антония. Дженсен проснулся, в очередной раз проспав утренний молебен.       «Всё-таки святыми отцами должны становиться жаворонки и девственники», – только и успел подумать он, морщась от громкого стука в дверь.       И кто придумал эти ранние подъёмы? Это ведь какая-то пытка для человека-совы! Да и утренний стояк не располагал к приятной беседе с долбившимся в дверь. Постоянно хотелось секса, и от невозможности им заняться Дженсен становился раздражительным. Особенно по утрам.       – Кто ещё там? – простонал он, скатываясь с неудобной кушетки.       – Дженс, это я… Бля-я. Только не он!       – Отец Кристиан, я не одет.       – Это не проблема для меня. Ты же знаешь…       Дженсен открыл дверь. Кристиан Кейн окинул взглядом его помятую майку и топорщившиеся боксёры.       – Какой же ты красивый… – выдохнул священник, облачённый в чёрную рясу с белой колораткой на шее.       Вот же повезло ему попасть именно в тот монастырь, где был ещё один гей! Дженсен, конечно, мог и не считать себя геем, но произошедшее с Джаредом доказывало обратное. И радар Кристиана Кейна уловил себе подобного. Похоже, дело плохо.       – Эмм… Спасибо, Крис, но, как видишь, я уже встал. И как только оденусь, спущусь вниз. Ещё раз спасибо за заботу.       – Ты выпроваживаешь меня? – Кристиан выглядел слегка обиженным.       – Ты хороший парень, правда. Но, похоже, память у тебя слабовата.       – Что?!       – Целибат.       – А, это, – Кристиан отвёл взгляд и кивнул. – Да, ты прав, Дженсен. С точки зрения церкви – это грех. Но я не могу перестать быть тем, кем являюсь. А твоё появление в этих стенах, окончательно сорвало мне крышу! Ты просто непростительно красив для священника. И это грех!       – Не пытайся обвинить меня в своих проблемах, чувак. Просто помолись, успокойся, сбрось с себя этот груз.       – Я уже дрочил, думая о тебе. Не помогло! – перебил он, срывающимся голосом.       Внезапно Дженсен почувствовал себя неловко. И, как ни странно, слишком голым перед этим раздевающим взглядом. Хотелось захлопнуть дверь прямо перед носом святого отца, но он не хотел ещё больше портить и без того сложные отношения.       С первого дня Кристиан Кейн смотрел влюблённым овечьим взглядом, прожигая в Дженсене дыру. Это раздражало и льстило одновременно. Но раздражало гораздо больше, потому что Дженсену не нужен был Кристиан. И любой другой мужчина тоже, и уж тем более другая женщина. Дженсен хотел секса. Жесткого и развратного, как он любил. Но закрывая глаза и прикасаясь к собственному члену, он мог думать только о Сэме, целующем Дина. Но самые острые оргазмы он испытывал, когда дрочил на воспоминания не столь далёкие. О Джареде.       – Ты так и будешь стоять и смотреть на меня? – хмурый Кристиан вернул его из нахлынувших воспоминаний, и Дженсен лишь ошарашенно моргнул.       – Боже, твои ресницы сводят меня с ума! О, Дженсен!       Кристиан толкнул его в плечи, заставляя отступить назад, и захлопнул дверь кельи за собой. Они остались одни, тяжело дышащие от волнения.       – Кристиан…       – Просто отдайся мне! Не играй со мной, детка. Я этого больше не вынесу! У меня колени подгибаются от тебя.       – Ещё шаг ближе – и я врежу тебе по морде, – прохрипел Дженсен почти басом. Он отступал назад, в то время как Кристиан делал шаги навстречу.       Тут дверь резко открылась, и из прохода высунулась голова:       – Здарова, мальчуки! Что вы тут делаете?       – Оу… отец… Марк, – Дженсен смотрел на улыбающегося отца-настоятеля как на спасителя во плоти.       – Я лишь разбудил святого отца, который вновь проспал молебен. Надеюсь, на завтрак он всё же успеет, – сквозь зубы пробормотал Кристиан, почти не глядя на Шеппарда.       – Какая удивительная забота, мой друг! Что ж, спасибо. А теперь, господа, если вы не против, – пройдёмте в трапезную.       Кристиан развернулся на каблуках и стремительно покинул келью.       – Оденься, Дженсен, – теперь в голосе отца Марка звенела сталь. И многозначительно посмотрев на своего подопечного, он вышел из спальни Дженсена вслед за Кейном.       Весь день Дженсен был как на иголках. Он и сам не мог объяснить, почему переживает. Сначала он думал, что дело в Кристиане, который ходил за ним по пятам, пытаясь казаться дружелюбным и участливым. Но потом понял, что это более похоже на предчувствие. Будто приближалось нечто очень важное и волнительное. Хотя, скорее всего, это обычная паранойя. Да, лучше считать именно так, он же псих недоделанный сбежавший из клиники!       Чтобы успокоиться, Эклз пришёл проведать Лорейн и Гастона после ужина. Лошадки при виде святого отца зафыркали и начали нетерпеливо рыть копытом землю.        – Прости, мальчик, Джим не позволяет мне выводить тебя на прогулку. Старый упрямец! – Дженсен досадливо погладил шёлковый бок Гастона.       Затем он поцеловал вороную мордочку Лорейн, здороваясь. После того как кони были накормлены сеном и напоены свежей водой, Дженсен вывел свою лошадку на прогулку. В конюшне остался ещё один тихий священник, имя которого он так и не смог выучить из-за того, что тот ни с кем не общался. У мужчины тоже была своя лошадь. Расчёсывая ей гриву, он изредка бросал хмурые взгляды на Дженсена, но молчал. Инстинкт бывшего охотника не оставил без внимания потенциальную угрозу, Дженсен знал такие взгляды очень хорошо. Поставив мысленную зарубку, молодой священник покинул конюшню.       Пыльное бездорожье тянулось вдоль кукурузного поля, уходя вдаль на многие километры. Дженсен так ни разу и не доехал по ней до самого конца. Однажды, когда тропа привела его в мелкую деревушку, он просто повернул назад, не желая попадаться на глаза местным жителям. Затворничество всё же оставляло свой отпечаток. Дженсен становился всё более замкнутым, погружённым в свой мир. Очень часто он думал о том, кем он был. У Дина не было такой замечательной лошадки как Лорейн, зато у него была Импала. Чудесная машина, и Дженсен хотел бы когда-нибудь найти подобную здесь и позволить себе прокатиться за рулём.       Раскачиваясь в такт шагам лошади, святой отец оглядел окружающий пейзаж. Это действительно было красиво. Южные поля и закатное солнце, пыльные дороги и колючая трава. Сухой ветер ласково гладил кожу, убаюкивал. Тут было очень тихо и совершенно несовременно. Нью-Йорк сейчас казался столь же далёким, как и его навязчивые сны-воспоминания.       Мысли снова перескочили на Джареда, и сердце ёкнуло в груди. Его мальчик был так нежен. Он пытался казаться крутым мачо, но маска спадала, стоило только начать целовать его губы. И Джаред становился податливым, отзывчивым, любящим.       Воспоминания о его идеальном и желанном теле вызвали укол возбуждения. Да, воздержание давалось Дженсену гораздо тяжелее, чем затворническая жизнь. Пожалуй, он был бы счастлив жить на необитаемом острове вдвоём с Джаредом. Воображение рисовало Гавайи, потому что Дженсену не с чем было сравнить. И во времена их романтического путешествия он влюбился в это место. Они с Джеем питались бы кокосами и финиками, плавали в кристально чистой воде и наблюдали за стаями дельфинов. А ещё занимались сексом. Медленным, тягуче-обжигающим. Или быстрым, небрежным и грубым, задыхаясь от страсти. Главное – без резинок. Дженсен терпеть не мог эти штуки. Да и откуда на необитаемом острове им взяться? Священник решил, что в его сексуальных фантазиях их точно не должно быть. В штанах становилось всё теснее, а ритмичные раскачивания в седле всё больше напоминали ему нечто другое.       Святой отец остановился у самой густой кукурузной заросли и соскочил с коня. Руки дрожали, и терпеть больше не было сил. Как ни странно, Лорейн не смущала его. Лошадь делала вид, что ничего не происходит, когда Дженсен задрал рясу. Рука скользнула под боксёры, и он обхватил ею свой каменный член. По всему телу прошла дрожь удовольствия от первого прикосновения к себе. Очень хотелось сесть или лечь, но Дженсену показалось это слишком глупым – вот так развалиться полуголым в поле, оставив лошадь в одиночестве посреди безлюдной дороги.       Дженсен отвернулся лицом к солнцу, уперевшись спиной в стремя, и закрыл глаза. Рука свободно гуляла по члену туда-сюда, намокнув от липкой смазки. От долгого воздержания Дженсен весь сочился и дрожал от нетерпения. В путаных мыслях возникал образ Джареда и его губ, туго обхвативших член. Дженсен представлял, как тот ласкает его языком, засасывая глубже, на всю длину. А его большие ладони лежат на яичках и сжимают их в такт движениям. Дженсен вдалбливался в свой кулак, представляя, как трахает ненасытный рот Джареда. И это была слишком горячая фантазия, чтобы он мог продержаться долго. Пульсирующие толчки заставили всё тело расслабиться, выбрасывая вместе с собой всё накопленное напряжение.       Священник тяжело дышал. Вытерев пот со лба, он заправил опавший член обратно в боксёры и поправил рясу. Вдруг снова стало стыдно. Сколько бы он ни пытался бежать от самого себя, ничего не выходило. Стоило лишь немного забыться, отпустить себя, как его охватывали фантазии о Джареде или о Сэме. Это было невыносимо. Сглотнув комок, так неожиданно подступивший к горлу, Дженсен забрался обратно в седло. Натянув поводья из тёмной кожи, он цокнул языком. Лорейн вздрогнула и зашагала дальше.       Солнце припекало, и хотелось отправиться в душ и смыть с себя пыль и пот. Внезапно Дженсен почувствовал себя уставшим и несчастным. Сколько бы он ни обманывал себя, приходилось признать – он страшно скучал по Джареду, и с каждым днём это ощущение становилось всё более невыносимым. Дженсен либо задыхался от страшной тоски, либо превращался в бесчувственную статую. Немного подумав, священник развернул лошадь обратно в Лас-Крусес, к монастырю святого Антония.       У алтаря Дженсен встретил отца Марка и отца Джима. Улыбнувшись им, он подошёл и сел рядом на деревянную скамью.       – Мы как раз о тебе говорили, мой мальчик, – заявил настоятель, улыбаясь в ответ.       – Неужели? – вскинул брови Дженсен.       – Мы волнуемся за тебя, сынок, – обеспокоенно нахмурился отец Джим.       – О чём вы, святые отцы? Я не понимаю.       – Ходят слухи, что ты сильно кричишь по ночам. Это ведь связано с твоими кошмарами? – Марк смотрел с нечитаемым выражением.       Дженсен смутился. Эти дурацкие сны-воспоминая были слишком личными, чтобы делиться этим с кем-нибудь. Но настоятель и отец Джим знали обо всём. Только этот факт не облегчал Дженсену положение. Краска смущения залила веснушчатые щёки.       – Да. Эм. Пожалуй, так.       Хотелось смотреть куда угодно, только не на две пары обеспокоенных глаз. И поэтому стена с нишами для свечей стала интересовать молодого священника куда больше. Белый воск стекал по камню, образуя красивые узоры. Десятки огоньков трепетали в сумраке. Можно было рисовать картины – настолько завораживающим было это зрелище.       – Ладно, парень. Мы тебе тут не исповедь устраиваем, – примирительно заключил Джим, усаживаясь рядом с Дженсеном. – Боюсь, что мне тоже скоро начнут сниться кошмары, если эти убийства будут продолжаться.       – Что?! Убийства?! Какие еще убийства? – брови Дженсена взлетели вверх. Теперь он внимательно следил за святыми отцами.       – Мальчик мой, ты как будто не с нами живёшь! Или витаешь где-то в облаках!       – Дженсен, – перебил старика Шеппард. – В Лас Крусес совершено уже второе убийство. Отец Джим только что вернулся с отпевания.       – Да, сынок, устал как чёрт, топча кладбищенскую землю. В следующий раз пошлю тебя. Пора тебе включаться в общение с горожанами. А то сидишь тут как принцесса в башне – никого не видишь и не слышишь, сам в себе.       – Надеюсь, следующего раза не будет, – Дженсен сглотнул комок, приходя в себя. Мексиканский городок казался ему настолько тихим и мирным, что казалось, в нём никогда не сможет произойти чего-то ужасного.       – Всегда кто-то умирает. Это наше призвание. На умиротворение людских душ уходит много жизненной энергии, которой ты делишься с безутешными родными, но наше призвание гласит именно об этом. Утешение и поддержка. Это всё, что мы можем дать им. То, ради чего и нужна людям религия.       Дженсен кивнул, а потом повернулся к отцу настоятелю, который не сводил с него внимательного взгляда.       – Расскажите мне об убийствах.       – Да нечего особо рассказывать, Дженсен. Жертвы – старая дева около сорока пяти и молодой парень – инвалид. Обоим перерезали глотки. Жертвы ничем не связаны друг с другом и даже не имеют общих знакомых. Парень всю жизнь не покидал дома, передвигаясь в коляске. А дамочка много путешествовала и любила посещать местный бар. Жалкое зрелище. У них не было врагов. Так что, скорее всего, убийца какой-то ненормальный шизик.       – Занятная история, – Дженсен потёр лоб, обдумывая услышанное. – А что говорят копы на этот счёт?       – Никаких улик. Чистая работа, даже зацепиться не за что! – Марк не выглядел расстроенным или испуганным. Создавалось ощущение, что он каждый день имел дело с насильственной смертью. Либо хорошо умел скрывать свои эмоции.       – Значит убийца бродит где-то среди нас, – заключил Дженсен.       – Выходит так, сынок, – подтвердил отец Джим.       – Это мне совсем не нравится. Надо разобраться в этом. Дженсен не особо осознавал, что говорит это вслух. Скорее сам себе. Недоумённые лица церковных собратьев были более чем красноречивыми. Но на лицо отца Марка легла тень.       – О чём ты говоришь, сын мой? Это дело полиции. Пусть они ловят злодея.       – Да-да, я понял, – быстро исправился Эклз, заставляя себя дышать глубже и ровнее. – А можно я выйду в город следующим? Это не имеет отношения к делу. Просто я действительно немного засиделся в монастыре и хотел бы попрактиковать навык психологического общения с людьми.       – Как скажешь, Дженсен. Если ты действительно готов…       – Да, я готов.       – Но твой болезненный разрыв… Не лучше было бы…       – Нет, Марк! Я готов.       Дженсен и Марк хмуро сверлили друг друга глазами. Эклз не мог избавиться от ощущения, что отцу Марку известно нечто большее и он пытается отодвинуть Дженсена в сторону. Конечно это похоже на паранойю. Но раз в городе скрывается некий псих, следует быть начеку. С этой самой секунды. Все инстинкты вопили об этом. И о жажде действий. Оставаясь в стороне, отсиживаясь в келье и пуская сопли на воспоминания о Джареде, ничем помочь не сможешь.       – Ну хорошо, – раздражённо выпалил Шеппард. – Думаю, в этом большой беды не будет. Но для начала я выделю тебе напарника. На всякий случай.       – Хорошо, я согласен. Только, пожалуйста, не Кристиана Кейна. Мы с ним не особо ладим.       – Правда? А я не заметил, – усмехнулся отец Марк, выгибая бровь. Дженсен смутился и отвёл глаза в сторону. Всё-таки стены, украшенные резными нишами со свечами, были восхитительны.       – Ладно. Завтра утром богослужение. Дженсен, я жду тебя в хор. Умоляю, не опаздывай.       – Непременно буду, отец Марк, – Дженсен постарался приветливо улыбнуться.       Резко развернувшись в своей манере, Шеппард ушёл к себе в келью, оставляя Джима и Дженсена одних. Они сидели молча какое-то время, глядя на огромное распятие на алтаре. Через секунду Дженсен услышал, как тот еле слышно читает молитву. Своды древних стен эхом отражали быстрый шёпот. Отчего-то по спине побежали мурашки. Предчувствия всё больше усиливались, перерастая в тревогу. Дженсен прикрыл глаза и тоже начал молиться.