Последняя исповедь

      Дженсен не боялся трупов. Просто в двух его жизнях они встречались чуть реже, чем живые люди. Даже брезгливое безразличие было чем-то знакомым. Поэтому глядя на чёрный обитый бархатом гроб, он ощущал глухую пустоту. Впрочем, она скрашивалась комичным присутствием нервничающего Падалеки с растерянным выражением на лице.       Он играл роль сочувствующего падре, а Дженсен стал чем-то вроде моральной опоры для скорбящих родственников. Как нерушимая скала, за которую можно зацепиться в шторм. Мужчины пожимали Эклзу руку и хмуро интересовались нюансами погребения.       Чуть в стороне от свежевырытой ямы старая вдова Патриксон заливала слезами свежевыглаженную рубашку долговязого священнослужителя. Джаред рассеянно гладил женщину по спине. Глядя на эту непривычную картину, Дженсен глумливо подмигнул и отошёл подальше, чтобы вконец не смущать бывшего золотого мальчика. Джаред благодарно вздохнул, проводил Дженсена сосредоточенным взглядом, а затем мягко, но решительно отстранил от себя старушку.       – Святой отец, когда сможете начать? – спросил один из команды церемониймейстеров.       – Дайте нам ещё пару минут, – как можно ласковей отозвался Дженсен, хотя внутри был готов взорваться и треснуть нетерпеливому копателю его же лопатой.       Утренняя прохлада постепенно сменялась подступающей жарой. Хотелось снять удавку-колоратку и расстегнуть верхние пуговицы рубашки.       Нельзя. Снова это ненавистное слово.       Буйная колючая зелень и яркие цветы тянулись украшением через весь периметр погоста, будто удушающая шлейка – Дженсену было нечем дышать. Дамы, одетые в лёгкие чёрные платья, лениво обмахивались веерами, а мужчины молча переносили официальную часть, придерживая своих спутниц под руки.       – Итак, пожалуй, мы начнём, – заговорил Дженсен, когда последний погребальный венок был уложен у крышки гроба, и каждый из присутствующих взял в руки цветок.       Джаред встал за спиной Эклза и открыл свой томик библии. Очень хотелось сжать его руку, приободряя, но свой порыв пришлось снова подавить. Дженсен скользнул беглым взглядом по пепельно-белому лицу покойника и уставился в свой экземпляр, ища нужные строки. А ведь надо ещё что-то сказать…       Дженсен знал, что перед молитвой должна идти хвалебная речь. Но ещё с утренней мессы в монастыре он чувствовал себя выжатым, словно лимон. Не хотелось говорить вообще ничего, поэтому Дженсен решил быть кратким.       – Сегодня мы прощаемся с замечательным человеком, примерным отцом и добрым другом – Эриком Патриксоном. Он был славен тем, что всю жизнь работал во благо этому городу и всем Соединенным Штатам. Честь ему и слава за нелёгкий труд, а также благодарим за воспитание детей и замечательных внуков. Вечная любовь и память усопшему.       Кто-то громко всхлипнул. Джаред бросил страдальческий взгляд на миссис Патриксон. Похоже, эта дама пугала его – она явно была неравнодушна к загорелому молодому падре, ища в нём поддержки. И даже сейчас стояла ближе к Джареду, нежели к собственной дочери.       Дженсен подавил ухмылку и кивнул Падалеки. Тот, набрав воздуха в лёгкие, начал читать погребальную молитву. Вскоре Дженсен присоединился к нему, перенимая эстафету. Даже в этом непривычном деле они оставались слаженной командой. В животе Дженсена что-то сладко сжималось. Джаред будто почувствовал и легонько сжал локоть Эклза. Прикосновение, направленное на поддержку, отозвалось возбуждением, пробежалось жгучей волной по телу. Дженсен мысленно отругал себя за крайне неуместную в такой ситуации похоть. Бросил на Падалеки тёплый взгляд и поймал в ответ точно такой же.       – Аминь, – наконец сказал Джаред. И резвые церемониймейстеры тут же схватились за ремни, чтобы опустить гроб. Двое других помощников закрыли крышку.       Оперативно, ничего не скажешь. Бизнес.       Миссис Патриксон снова горько заплакала и нащупала рукой Джареда. Тому пришлось опять заключить её в объятия.       Дженсен еле сдержался, чтобы не прыснуть: хохотать на похоронах – верх неприличия. Оскорблённые родственники могли ведь и по морде съездить за такое богохульство и неуважение! Пришлось быстро взять себя в руки.       К общему удивлению молодых священнослужителей, их гостеприимно пригласили на обед, посвящённый памяти усопшего. Голодный Падалеки тут же согласился, за что схлопотал тычок в рёбра. Дженсен с раннего утра мечтал избавиться от семейки и затащить Падалеки в ванную комнату монастыря хотя бы на десять минут. Что ж, планы меняются. Возможно, затащить его в чужую ванную будет безопаснее: там гораздо меньше шансов быть обнаруженными.       Дом оказался на удивление большим и богатым. Выйдя из машины вдовы на подъездную дорожку, Дженсен недоумённо поднял бровь, оглянулся по сторонам. Джаред вышел следом, слегка задев бедро своей широкой ладонью. По спине расползлись волнующие мурашки. Эклз в очередной раз поразился тому, насколько откровенно его тело реагировало на Падалеки. Скорее бы добраться до чёртовой ванной и снять это кроличье напряжение! Кажется, он больше ни о чём не мог думать, любая мысль, в присутствии Джареда, сводилась к сексу. Тот, взглянув на Дженсена, лишь понимающе сощурил свои лисьи глаза и усмехнулся.       – Потерпи, детка, – шепнул он на ухо, когда на них никто не смотрел, – Я тоже хочу.       Дженсен сглотнул подступивший к горлу комок. В брюках стремительно наливался кровью член. Ну почему мир так жесток сегодня, а?       В уютной гостиной было хорошо и прохладно. Хотелось развалиться на диване, вдохнуть всей грудью свободу, а потом… открыть пивка, забрасывая ноги на колченогий пуфик, и не думать больше ни о чём. Так хотелось помечтать, что этот дом их – его и Джареда. Вот сейчас Джей приготовит им ужин и позовёт к столу. Вокруг крутятся их собаки, а нога пытается нащупать мягкий тапочек.       Дженсен отогнал видение, тряхнув головой. Сейчас не время расслабляться. Да и вообще в груди стало тесно. Потому что всё это самообман. Нет никакой семейной жизни для них, никогда не было и не могло быть. Не в его правилах было пускать голубые сопли на радужные мечты о светлом будущем. Потому что у них с Джеем никогда не было никаких гарантий. Всегда слишком шатко, как качающийся над пропастью подвесной мостик с прогнившими досками. Но Дженсен уже не мог повернуть назад. Оставался лишь один путь – через скользкие скрипящие ступеньки, крепко держась за верёвочные бортики, стиснув зубы.       Долго ли сможет стерпеть такой образ жизни городской мальчик, за которого всегда убиралась в шикарной квартире клининговая служба, а рубашки от Кавалли висели чистыми и выглаженными в шкафу, словно по волшебству? Любая прихоть решалась щелчком ухоженных пальцев, с первоклассным маникюром, между прочим. Совершенно чужой Дженсену мир. Для него, голодного и озлобленного кошака, выросшего практически на улице, вынужденного выживать и чувствовать собственные ошибки ценой собственной крови, сломанных рёбер и синяков. Воспитанный с детства страх умереть от голода или побоев, либо же быть заколотым до состояния овоща в психиатрической клинике. Нет, он не нормальный член общества. Он никогда не будет счастлив, сидя на мягком диване с газетой, надёжно защищённый белым заборчиком их новой семейной жизни.       Чтобы там ни думал себе Джаред, Дженсен осознавал, что всё это между ними временно. И от этого каждая секунда, будь то холодная каменная келья, кладбище или вот этот чудесный дом – всё это секундное счастье. И Дженсен впитывал его в себя всем своим безумным существом, внедряя под кожу, словно шприц с дурью. Он не упустит ни секунды. А время же просто игралось с ним, просачиваясь сквозь пальцы, всё ускоряя свой бег. А с момента встречи в том чудесном монастырском саду оно утроило своё ускорение.       – Джаред, через двадцать минут я иду в ванную комнату. Отвлеки внимание и следуй за мной.       Сосредоточенный кивок и всё.       Повернувшись, Джей ушёл с одним из гостей на веранду, чтобы выполнить моральный долг утешителя. Оба священника прекрасно чувствовали, кому были нужны в этот момент. И Дженсен всё же усмехнулся, увидев раздосадованный взгляд брошенной миссис Патриксон. Видимо, она окончательно достала Падалеки. Что ж, возможно, стоит помочь и взять немного её внимания на себя.       – Как вы себя чувствуете, мэм? – вежливо спросил Дженсен, материализуясь возле пожилой леди. Её глаза тут же загорелись при виде священника, но уже через миг их снова затянула пелена собственного отчаяния. Эклз деликатно коснулся предплечья, но, похоже, это только прорвало плотину новых рыданий.       – Простите, святой отец! Я всё ещё не могу поверить, что теперь осталась одна. Вы знаете, старость страшна вовсе не немощью и предвидением скорой кончины. Гораздо страшнее осознавать, что люди, которых ты всю жизнь знал и любил, что все, кто был рядом, ушли. Больше никого нет. И ты можешь кричать и звать сколько угодно. Ты теперь навсегда остался один.       – Вы не одна.       – Эмилия, – подсказала женщина.       – Эмилия, – повторил Эклз, заглядывая в заплаканные глаза женщины. – Господь всегда рядом с вами. И все родные и близкие тоже, только вы не можете касаться их. Но можете почувствовать. Молитесь, и вы почувствуете рядом Господа и его поддержку.       – Спасибо, падре. Я верю. И знаю, что абсолютное одиночество невозможно. Оно лишь в нашей голове. У меня, конечно, остались дети. Но у них уже давно свои судьбы и свои жизни. Они любят меня, но… Позвольте мне кое-что показать вам, святой отец. Не сочтите за труд, мне действительно хочется разделить с кем-нибудь свои воспоминания.       Женщина потянула его за руку к двери, судя по всему, ведущей в библиотеку, либо в кабинет. По книжным полкам и строгому столу можно было сделать вывод, что это место некогда было территорией покойного супруга.       – Конечно, миссис Патриксон.       За ними захлопнулась дверь, отрезая от остальных гостей и накрывающей на стол прислуги. Дженсен подумал, что это очень странно, как обычный рабочий мог позволить себе такую роскошь. Впрочем, это не его дело.       Кабинет действительно имел мужскую энергетику. И всё свидетельствовало о том, что хозяин любил проводить здесь вечера. Небольшой камин с закопчёнными стенками и остатками недогоревших поленьев, потрёпанные корешки книг, потертая обивка кожаного стула у антикварного стола. А на стене, противоположной окнам, висели фотографии. Очень много снимков, которые тут же привлекли внимание Дженсена.       – Я бы хотела поговорить с вами о муже, отец Дженсен. Не сочтите за труд выслушать старую женщину, ведь давно уже у меня не было возможности рассказать кому-либо о том, каким интересным человеком он был.       – Конечно, миссис Патриксон, я вас слушаю.       Снимки были любопытные. Конечно вполне ожидаемо было увидеть памятные фото покойного из различных путешествий, даже в снежные Альпы и африканские джунгли. Но больше чем объятия с папуасами Дженсена заинтересовали те, где пыльные мужчины в касках гладили искрящийся на солнце серо-голубой валун. Очень эффектный, даже несмотря на качество снимка.       – Мы были вместе с Эриком почти сорок два года. У нас двое прекрасных детей и пятеро внуков. Даже не верится, что столько всего пережито и что мужа больше не будет со мной рядом. Я просто не умею жить без него. Надеюсь, мне недолго осталось ждать, когда он придёт за мной.       – Не говорите так. Вы нужны внукам и детям. Они любят вас, Эмилия, даже если кажется, что их собственные семьи значат гораздо больше.       – Я всё понимаю, святой отец. Просто скучаю по любимому мужу. И знаете что? Любовь – чувство особенное, оно дарит внутренний свет, почти как божественное сияние. Именно от него у людей светятся глаза. Это внутри.       – Так и есть, миссис Патриксон. Божественное прикосновение. И оно прекрасно.       Трудно было сдержать тёплую улыбку, и Дженсен не стал этого делать. Пожилая дама улыбнулась ему в ответ уголками губ.       – Я знаю это не понаслышке, отец Дженсен. И я вижу это у вас в глазах. Вы влюблены?       Наверное, не стоило так удивляться переменой темы, с проницательными людьми всегда было сложнее притворяться.       – Я люблю Господа. Поэтому так счастлив во служении.       – Простите мою бестактность. Вы так красивы, святой отец. У вас могла бы быть семейная жизнь, такие же красивые детки и счастливая супруга рядом.       – Всё же я предпочёл бы поговорить о вас, Эмилия.       – Ох, простите. Да, конечно. Ещё раз простите, святой отец.       – Ничего, – Дженсен решил направить её мысль от щекотливой темы в нужное русло. А вообще-то чертовски раздражало, когда посторонние люди лезли не в своё дело. Но показывать этого ни в коем случае нельзя. Дженсен мягко улыбнулся пожилой леди.       – Скажите, а что на этом снимке? Ваш супруг работал на каменоломне?       Женщина кивнула, улыбаясь каким-то своим воспоминаниям. Сев в рабочее кресло мужа, она кивнула на стул напротив. Дженсен тоже сел, расправив рясу и не сводя внимательных глаз с женщины. Чутьё подсказывало, что рано идти искать Джареда. Не сейчас.       – Да, всё верно, падре, Вы угадали. Многие путают шахты и рудники. А это был именно камень.       Последнее слово она смаковала как десерт. Будто речь шла не о серо-голубой глыбе, а по меньшей мере о куске алмаза.       – Это кристонитовая каменоломня. Она была единственная в мире, но мало кто знает об этом. О её существовании.       – Кристонит? Впервые слышу о такой руде.       – Это неудивительно, святой отец. Об этом вообще никто не слышал. Шахту охраняло правительство, и все дела по ней велись под грифом «совершенно секретно».       – Тогда почему вы мне рассказываете об этом?       Женщина невесело рассмеялась, а затем с тоской бросила усталый взгляд на стену с фотографиями.       – Потому что месторождение было полностью исчерпано почти пятнадцать лет назад. Последний камень был вывезен как раз в смену моего мужа. Для нашей семьи это означало начало скверных времён. Лас Крусес – маленький городок, с работой тут негусто. И дело даже не в мексиканских беженцах. Просто это не туристический город и приличных сообщающихся с большими городами трасс. Так что работа Эрика на рудниках сделала нас одним из самых богатых семейств в городке. Хорошо жили у нас только те, кто каким-то образом имел отношение к правительственной тайне.       А вот это уже было очень интересно. Дженсен потёр переносицу, пытаясь понять, что именно его настораживает во всей этой истории, но пока что разобраться в смутных ощущениях было невозможно, поэтому он просто спросил:       – Миссис Патриксон, я не понимаю… Вы хотите сказать, что этот странный камень на фото – кристонит, был под особым присмотром?       – Именно так.       – И что это единственное месторождение на нашей планете, о котором толком никто не знает?       – Было. Его больше нигде не осталось. Да, именно так, отец Дженсен.       А вот теперь любопытство Эклза дало о себе знать в полной мере. Каким всё-таки интересным оказался этот городишко! Когда они колесили с Шеппардом по пыльным южным дорогам, Дженсен думал лишь о том, что отныне похоронит себя вместе с больным сердцем в забытом богом захолустье. А тут таинственные рудники, загадочные убийства и красивый старинный монастырь, поражающий мрачной готикой. Кстати, давно пора стащить ключи от дверей подвала у Марка и раскрыть хотя бы одну тайну. Всё же где-то в глубине души он всё тот же охотник. Только в этом скучном мире нет монстров. Зато есть другие не менее интригующие вещи.       – Мэм, а у вас не осталось образца камня?       – А-а-а! Я разожгла ваше любопытство, святой отец?! – обрадовалась вдова, вскакивая с мягкого и уютного на вид кресла.       – Можно и так сказать, – Дженсен улыбнулся ей самой милой из своих улыбок. Обычно такая действовала на женщин любого возраста обезоруживающе. Да что греха таить, и на мужчин тоже.       – Думаю, вам можно, – подмигнув Эклзу, дама подошла к неприметному с виду сейфу в нише позади рабочего стола покойного. Набрав мудрёный код и покрутив щёлкающий замок, она открыла толстую стальную дверцу. Дженсен деликатно отвернулся, пока она выуживала содержимое. Наконец, женщина протянула священнику кристонитовую фигурку.       – Спасибо.       Гладкая на ощупь, легче, чем показалось на первый взгляд, фигурка была сделана в форме бутона лилии. Как-то уж слишком символично. Зато невероятно красиво! Серо-голубые бока переливались мерцанием, будто покрытые бесцветным лаком с блёстками. Ну надо же. Дженсен поцарапал бок, но, как и ожидалось, никакого покрытия не отслоилось. Взять бы этот кусочек на экспертизу. Может это всё-таки какая-то известная, но видоизменённая порода? Расставаться с приятной гладкостью камня не хотелось. Он идеально ложился в руку и дарил ощущение умиротворения. Дженсен вспомнил историю про кольцо всевластия и, ухмыльнувшись, протянул фигурку обратно.       Цепкие пальцы вдовы ухватились за мерцающую красоту и тут же спрятали обратно в тёмный провал семейного сейфа. Ассоциация с нервными хоббитами стала слишком сильной, но Дженсен всё же удержался, чтобы не фыркнуть вслух. Ржущий на похоронах святой отец выглядел бы откровенно по-хамски. И что самое ужасное, он уже дважды чуть не сорвался.       – Милая вещица.       – Подарок мужа на пятидесятилетие. Я, возможно, завещаю её старшей дочери после моей смерти. Но точно ещё не решила этот вопрос.       Дженсен участливо кивнул, всё ещё размышляя, откуда в этом маленьком городке могло появиться столь уникальное месторождение. Пальцы до сих пор помнили прохладную гладкость, и это было крайне непривычным и новым ощущением. Вообще-то Дженсен никогда не был фетишистом, разве что кроме случая с чётками, которые ему подарил отец Марк во время его пребывания в техасской лечебнице. Тогда крестик и молитвы помогли ему преодолеть глухую чёрную тоску, разъедавшую душу. Но вскоре Шеппард вытащил его. А теперь он здесь, в чужом доме, испытывает смешанные чувства от прикосновения к редчайшему камню.       В голову сразу полезли всякие неуместные случаю легенды. Майя, инки, ацтеки и возможные внеземные цивилизации, которые возвели странные пирамиды и города. Близость с Мексикой носила в себе иллюзию чего-то чужеродного, сверхъестественного. А ещё есть версия про погибшую Атлантиду. Кожа атлантов вполне могла бы оказаться серо-голубой и превратиться в гладкий камень. Хотя версия про НЛО в этом районе казалась более правдоподобной.       Не то чтобы Дженсен всерьёз верил в инопланетян и их якобы кипучую деятельность на Земле, оставляющую свои следы и последствия. Просто он уже знал, что в каком-то мире существует всякая чертовщина. Что ж, если здесь не водятся вендиго и штриги, то, может, этот мир посещают инопланетные гости с их космической рудой?       М-да. Похоже, пора возвращаться в монастырь. Чёртова жара уже переплавила мозг в вязкую субстанцию, генерирующую безумные идеи. Впрочем, если верить справке из клиники Брейна, то он и есть безумец.       – У меня только один вопрос: для чего используют этот кристонит? Что-то я не замечал на местном базаре похожих бус!       – Хотела бы я знать ответ на этот вопрос, отец Дженсен. Но, увы, этого не знал даже мой покойный муж. Камни увозили в бронированных фургонах строго по ночам. И я даже сейчас не уверена, могу ли разговаривать с вами об этом. Простите, святой отец, но я больше ничего не смогу рассказать.       – Я понимаю. Спасибо за увлекательную беседу, миссис Патриксон.       – Разве что…       – Что? – поднявшийся Дженсен на секунду замер и даже задержал дыхание при виде задумчивого вида пожилой женщины.       – Это, наверное, лишь мои домыслы. Забудьте.       – Расскажите мне. Вам станет легче, – не бог весть какой довод, но Дженсен уже не мог отделаться от навязчивого любопытства.       – После того как я получила кристонит в подарок, у меня рассосалась раковая опухоль.       – Что?       – Да, вы не ослышались, падре. Врачи сказали, что это чудо.       Либо она нагло ему врёт, либо тут и правда происходят странные вещи. Теперь заполучить этот камень станет делом принципа. Чёрт, он так и не видел номера шифра к стальной пасти сейфа. Угрожать оружием пожилой женщине тоже не самая блестящая идея…       – Вы считаете, что вас вылечил кусок камня?       Да, звучало это не очень. От его сарказма женщина посмотрела достаточно жёстко. Такой она, должно быть, была в молодости – решительной и уверенной в себе.       – Я не считаю, а абсолютно уверена, что дело в кристоните. Я лечила собственного мужа и детей с его помощью! И поверьте, эта система никогда не давала сбой.       – Тогда почему же Ваш муж скончался от сердечного приступа?       А вот этого, пожалуй, не следовало говорить. Её лицо посерело и осунулось, затем она спрятала его в ладонях и через секунду беззвучно заплакала.       Дженсен вскочил, подошёл к женщине и погладил её по плечу.       – Простите меня, Эмилия, за такую бестактность.       – Вы не виноваты, падре. Это всё я! Я виновата в том, что позволяла мужу держать кристонит в сейфе и не прикасаться к нему.       – То есть вы хотите сказать, что он намеренно ограничил тактильные контакты с рудой?       – Более того, отец Дженсен, – её красные глаза теперь светились безумием вперемешку с отчаянием. – Он страшно боялся его. Говорил, что это всё от лукавого. Что дьявольская порода берёт власть над организмом. И нет ничего более греховного, чем продлять себе жизнь ценою чистоты собственной души. Он хотел, чтобы Господь забрал его в положенное время. Он запретил мне трогать кристонитовую лилию, как только понял, что эта руда необычная.       – В каменоломне ведь тоже никто не болел, верно? – догадался Эклз.       – Верно. Рабочие были здоровее быков и крепчали с каждым днём. Это позволило в рекордные сроки очистить все залежи рудника и сделать всех причастных к его добыче небедными людьми.       – Спасибо вам за откровения, миссис Патриксон. Это действительно было похоже на исповедь вне конфессионарии.       – Я бы никогда не рассказала об этом. Но только не сейчас и только не кому-либо другому, кроме вас.       – Почему?       – У Вас добрые глаза и самая солнечная улыбка на свете. Я думаю, что в таких чистых людях, как вы, живёт Господь.       Да уж. Знала бы Эмилия, как сильно заблуждается на сей счёт. Дженсен погладил пожилую даму по плечу и бегло глянул на часы. Пора.