Последняя исповедь

      Шерон Падалеки проворочалась всю ночь. Ей снились кошмары. Просыпаясь, она уже не помнила ничего, кроме щемящего чувства потери. Она во сне теряла сына, разными способами, в различных ситуациях.       Шерон тихо встала с постели, чтобы не разбудить мужа. Она ушла в ванную, прикрыв плотно дверь, и заплакала.       Что-то было не так, и она чувствовала это. Умывшись холодной водой, Шерон начала шептать молитву. Отче наш. Каждое слово, произнесённое женщиной, помогало успокоить тревогу в душе. Словно прохладный бальзам на опалённую огнём рану.       – Всё будет хорошо. Обязательно будет хорошо.       На часах было пять утра. Через несколько часов придёт их сын, и они вместе поедут на воскресную службу. Шерон улыбнулась уголками губ и отправилась обратно в постель. Господь ведь рядом. Он поможет. Обязательно.       В это время Джеральд тоже не спал. Он любил сына своей любовью и тоже волновался за него, часто возвращаясь мысленно к собственным тревогам. Смотреть на то, как сына пожирает грех, просто не было сил, он многое понимал, но не хотел признавать. Джеральд закрыл глаза и постарался уснуть.       Спать не хотелось. Джаред лежал на диване в гостиной, откинув голову на подлокотник. И тупо глядел в потолок. Идеально выбеленный, изысканный. Неоновые лампы, тянущиеся по периметру комнаты, были выключены, отчего казались сейчас неприметной серой полосой.       Что он, Джаред, сделал не так? Уже второй раз он спрашивал себя об этом. Да всё он сделал не так. С самого начала. И вёл себя глупо и самонадеянно. Заигрывал с духовным лицом, которого очень заметно снедало чувство вины. А ему было на всё наплевать. Он думал о себе и собственной похоти. Возможно, Дженсен чувствовал боль и отчаяние, но Джареду тогда даже в голову не приходило подумать об этом.       Как всегда, только он сам. Только его личные интересы. Да, так проще жить. Это бесспорно. Очень просто быть пофигистом и выполнять любые свои капризы, не зависеть ни от кого. Привязанности пугали. А чувства были вообще чем-то крайне опасным. Они причиняли боль, уничтожали уютный мир человека, привнося в него раздрай и сомнения.       Падалеки чувствовал, что он находится на пороге какой-то невидимой черты. И как не переступить через неё, он не знал. Гораздо легче не переступать порог гей-клуба, когда он материален и осязаем. И практически невозможно увидеть ту грань, где ещё реально спастись, а где уже поздно. Обычно влюблённость осознаётся, когда уже слишком поздно. Ты увяз.       Джаред вообще не мог понять, как такое могло с ним случиться. Но то, что раньше он не ощущал ничего подобного, – в этом сомнений не было.       Ровно в одиннадцать утра сын и родители встретились на улице перед домом Шерон и Джеральда. Отец поправил зеркало заднего вида, деловито оглядел машину, а затем кивнул остальным:       – Садитесь. Опоздаем.       Джаред привычно плюхнулся на заднее сидение и нацепил непроницаемую маску на лицо. Пытку нужно переносить достойно. И лучший вариант – превратиться в бесчувственного китайского болванчика.       До собора Святого Патрика ехали молча. Изредка Шерон кидала обеспокоенные взгляды в зеркало, глядя на сына. Тот уставился в окно, мысленно находясь где-то очень далеко.       У входа в собор уже толпились верующие прихожане. Все как один прилично одетые, в тёмных тонах.       «Словно похороны у кого-то», – мрачно подумал Джаред. Он прятал глаза ото всех, старался не обращать на себя внимание. Ещё не хватало, чтобы родители заметили расширенные зрачки.       Вот уж картина – обдолбанный гей на воскресной службе. Блядь! Как же его раздражали эти службы. Эти скорбные рожи вокруг. И одухотворённое лицо проповедующего падре. Просто какой-то божественный мозготрах. И за что ему такая кара – родиться в семье верующих? Видимо, за то, что сама его природа эгоистична и порочна. Должно же быть в мире хоть какое-то равновесие!       Припарковав машину у обочины во дворе, семейство Падалеки молча направилось ко входу в собор Святого Патрика, к его резным деревянным воротам.       Само здание с детства восхищало Джареда. Высокое неоготичное сооружение, украшенное бесконечными шпилями, разрывающими небо. Солнце причудливо освещало шершавый серовато-жёлтый камень, из которого была выстроена святыня. Всё вокруг было пропитано духом восемнадцатого века и будто излучало эту энергию ещё на несколько метров вокруг. Мурашки бежали по коже от этой строгой и величественной красоты. Было в этой готике что-то скрыто-извращённое – острые резные пики, молчаливая строгость, кричащая сдержанность.       В голове Падалеки пронёсся образ средневекового монаха, стегающего плетью непослушного еретика. Кровь… стоны… насилие… сладость мучителя… и отчаяние мученика. А затем пришёл другой образ – знакомого священника, одетого в католическую рясу на голое тело… Как он смотрит своим развратным, похотливым взглядом на прихожан. Как мокро облизывает свои пухлые губы… А затем сладким голосом вещает о грехе и как важно быть спасённым от него.       Внутри было прохладней и темнее. Прихожане неторопливо рассаживались на длинные ряды деревянных скамеек, шепотом переговариваясь. Пахло воском и благовониями, но Джаред почти не чувствовал ничего. В груди было холодно и тоскливо. Может быть, Господь в этот раз поможет убрать эту ледяную глыбу?       Темноволосый, с побелёнными сединой висками святой отец Джеффри вышел откуда-то из-за алтаря. Все встали. Служба началась.       Джаред уже давно не слушал проповедей. Он всегда искал повод отвлечься от слов священника. Сейчас же он внимал, и они казались ему немыслимо глупыми и неуместными. Отец Джеффри говорил низким и вдохновенным голосом, который проникал под кожу, вызывая мерзкую судорогу.       – Дорогой, с тобой всё в порядке? – шёпотом спросила Шерон, стоявшая рядом с Джаредом.       – Да, мама, – выдавил он, глядя в пол.       В этот момент начался общий молебен. Из-за алтаря показались ещё с десяток священников. Они встали по обе стороны от отца-настоятеля, разделившись на две группы. Каждый из них держал в руках по маленькой чёрной книжке.       – А сейчас мы вместе помолимся, дети мои, – выдохнул отец Джеффри, – повторяйте за мной.       Джаред невольно искал взглядом среди священников Дженсена. Он и сам не понимал, что делает, – просто пристально вглядывался в лица, надеясь, что одно из них чудесным образом превратится в желаемое. Но Эклза среди них не было. Не было даже никого похожего. Из десяти человек лишь трое были подходящего возраста. Но их едва ли можно было назвать красивыми. И уж тем более божественными. А Дженсен был именно таким. Весь будто сплетённый из солнечных лучей. Впрочем, может, так казалось только Джареду.       Как же жаль, что не с кем обсудить всё, что происходит. Надо сегодня же позвонить Чаду и излить ему душу, пока чувства и переживания не выплеснулись на кого-нибудь менее подходящего.       Кажется, действие скоростей начало ослабевать. Голова наполнилась туманом, а по всему телу разлилась ленная усталость. Хотелось просто опуститься на лавку и спрятать лицо в ладонях, став незаметным. Посещение службы было последней надеждой ещё раз увидеть Дженсена. Отныне Джаред запретит себе о нём думать.       Священник принял решение. Надо просто отпустить и забыть. В конце концов, между ними ничего так и не произошло, кроме безобидного, по большому счету, поцелуя. И неважно, что это был один из самых чувственных поцелуев в жизни юноши. Джареда бросило в жар, когда он вспомнил мягкий и тёплый язык у себя во рту. Он вспомнил, как колени дрожали от потрясающих ощущений, как перехватывало дыхание, и сердце выскакивало из груди. А ещё вкус. Вкус у этого поцелуя был потрясающий! Джаред не мог вспомнить, доставлял ли ему такое удовольствие простой поцелуй когда-либо прежде?       До вчерашней ночи для него это было банальной прелюдией к сексу. Механическим действием, благодаря которому член быстрее твердел, а тело расслаблялось. Но не в этот раз. Падалеки отчётливо помнил, как каждый его мускул вытянулся в напряжённую струну, мысли заметались как бабочки, и стало настолько томительно-сладко, что от этого было даже больно. Мокрый, чувственный, глубокий, полный доверия и неги поцелуй. Воспоминания прошибли парня насквозь, и он почувствовал, что возбуждается.       «Вот блин, ну надо же», – удивился про себя Джаред. Сам факт того, что его член ожил в церкви, нисколько не смущал. Впрочем, как и любые морально-этические нормы. Больше всего хотелось выйти на улицу и, спрятавшись в каком-то из переулков, подрочить. Но тогда отец вынесет мозг. Было разумнее и проще потерпеть до дома.       Джаред тяжело вздохнул и перекрестился. Крестились все. Падре закончил проповедь словами:       – …и Господь не осветил пути свои знанием, ибо усеяны сомнением тропы наши. Но свет Его выведет нас, если уверуете вы всем своим сердцем. Впустите Господа в сердце ваше, исповедуйтесь во грехах и покайтесь. Спасибо, что пришли и прослушали проповедь. А теперь кто желает может пройти таинство покаяния в наших конфессионариях.       Отец Джеффри развернулся к другим священникам, показывая присутствующим, что его выступление на этом окончено. Что-то шепнув мужчинам, он спешно удалился. Святые отцы разошлись по уединенным кабинкам для исповеди прихожан.       – Сынок, не хочешь пойти очиститься от грехов? – Шерон ласково положила руку на запястье Джареда.       – В другой раз, мама, – отозвался он, пытаясь скрыть накатившее раздражение.       – А мы с отцом, пожалуй, сделаем это, – Джеральд молча кивнул и ушёл в сторону одной из кабинок.       – Я устал. Мне здесь не место, – огрызнулся парень и устремился к выходу.       – Но сынок… – растерянно проговорила Шерон ему вслед. Джаред не обернулся. Его напряжённые плечи и лохматая макушка ещё некоторое время возвышались над толпой. Парень был едва ли не самым высоким из прихожан. Сердце матери предчувствовало, что с сыном что-то происходит. Может быть, они поссорились с Сэнди? Надо будет зайти в гости и узнать. Возможно, он выговорится и почувствует себя лучше.       Джаред почувствовал себя лучше, только добравшись до постели. Он укутался в одеяло и отключил телефон. Всё. Спать. И плевать, что самое время для обеда. Можно вздремнуть до вечера, а потом позвонить Тому. А ещё – лучшему другу Чаду.       Уже засыпая, блуждая по комнате бессмысленным взглядом, Падалеки наткнулся на деревянные чётки, лежавшие на прикроватной тумбочке.       – Блядь. Надо было выбросить их нахер, – зло подумал он перед тем, как сон окончательно накрыл его пеленой.       Вечером Паделеки встретился с Чадом Мюрреем. Они устроились в любимом кафе неподалеку от причала. Из окна открывался вид на паромы, залитые закатным солнцем, державшие путь до Статен Айленда.       – Ну ты и придурок! – глумился над другом Чад. – Это ж как надо накуриться, чтобы запасть на священника!       – Заткнись, – улыбнулся Падалеки, отпивая ароматный кофе.       – Нет, ну ты точно зажрался. Трахаешь уже всё, что движется. А что не движется, ты двигаешь и трахаешь!       – Ты преувеличиваешь, Чад. Я, можно сказать, и не изменял никогда Тому. И к тому же, отношения не подразумевают вседозволенности, ты не находишь? – парировал Джаред.       – Да если бы тебе позволили, ты бы отымел своего падре до полусмерти, даже не вспомнив про Томми, – имя бойфренда Мюррей издевательски пропищал.       Чад, несмотря на свою железно-гетеросексуальную ориентацию, гомофобом не был. Но подколоть друга очень любил. Тем более тот никогда не обижался на него, искренне считая, что друга вернее, чем Мюррей, не найти. Их отношения были не раз проверены временем и трудностями.       – Как там дела в твоём агентстве? – развалившись на стуле, спросил Джаред.       – Как-как? Потихоньку! Сейчас заканчиваю банальное дельце. Слежу за неверным любовником для одной богатой леди. Она с каким-то маниакальным упорством заставляет меня собирать компромат на него. Видимо, собирается похоронить беднягу под ворохом фотокарточек!       – Забавно, – усмехнулся Джаред.       – Всего лишь обычные будни одного из лучших частных детективов в Нью-Йорке, – горделиво задрал подбородок друг, не переставая ухмыляться.       – Не льсти себе, Пуаро.       – Эй, а как там дела с сайтом?       – Завтра отвезу отцу в офис проект и возьмусь за новое дело. Для журнала нью-йоркских домохозяек.       – Фи, как по-гейски.       – Пошёл ты.       Тут у Джареда завибрировал телефон, на экране высветилось «Томми». Падалеки внутренне скривился, решив позже переименовать своего парня в списке контактов на лаконичное «Том».       – Да? – наконец ответил он.       – Любимый, привет, – хриплый со сна голос Уэллинга с потрохами выдавал бессонную ночь.       – Привет. Как прошёл праздник?       – Буйно и пьяно. Только что очнулся на полу. Одной ногой в коридоре. Кто-то заботливо подложил мне под голову подушку.       – Наверное, именинник постарался, – съязвил Джаред.       Чад делал вид, что не слушает разговор. Он блаженно потягивал свой кофе, уставившись мечтательным взором на водную гладь.       – Да ладно тебе, не ревнуй, – прошуршала трубка, и Джаред скривился во второй раз. И когда это его стала раздражать манера общения партнёра?       – Я не ревную к лысеющим тридцатилетним драг-дилерам, – убедил Джаред.       – За твоё прощение обещаю охуительный и очень глубокий минет, солнышко. Сможешь пощекотать мои гланды, – пообещал любовник.       – Я тебя за язык не тянул. Ладно, завтра заеду за тобой ближе к вечеру.       – Хорошо, мой сладкий. До встречи!       – Созвонимся.       – Угу.       Джаред нажал на «отбой». Секса с Томом не хотелось впервые в жизни. Может, синтетический наркотик гасит в крови тестостерон? Вряд ли. Ёбля под наркотой обычно была в десятки раз ярче, дольше и острее. Джаред не раз экспериментировал с разными парнями.       Интересно, если бы вчера всё случилось, смог бы он затрахать непокорного священника до изнеможения? Заставить его молить о пощаде своими пухлыми губами? Так. Стоп. Не думать.       Друзья просидели в своей любимой кафешке ещё около часа, болтая обо всём и ни о чём. Джаред очень ценил эти отношения. Ближе Мюррея у него никого не было. То, что Чад принимал друга таким, каков он есть, со всеми его тараканами, делало их отношения бесценными. Огромным облегчением было рассказать Мюррею о Дженсене. Пожалуй, это помогало не хуже исповеди или консультации у психотерапевта.       Чад ржал, но никогда не осуждал. Его советы, всегда правильные, помогали и успокаивали. Но самый главный Чад дал уже давно – не беги от самого себя.       – Реши уже что-то одно. Либо ты находишь своего священника и со спокойной душой любишь его до потери сознания, либо ты навсегда забываешь о его существовании. И тоже успокаиваешься. Третьего не дано. Не можешь выкинуть эту навязчивую идею из головы – и не надо. Борись за него до последнего.       Обняв Джареда на прощание, Чад похлопал его по плечу. Всё-таки Падалеки чертовски повезло иметь такого друга. Не в прямом смысле, конечно.       Вечером, отделавшись от назойливых вопросов матери, Джаред уселся за работу. Трудотерапия всё-таки здорово помогала. Во всяком случае, не думать о священнике получалось. Падалеки наконец-то закончил работу над демоверсией сайта для «ДжейПад Энтерпрайзес» и довольно потянулся на стуле, словно сытый кот.       На следующий день он явился в офис к отцу весь сияющий, при параде. Дорогой галстук, идеально выглаженная белая рубашка, золотые часы Ролекс.       – Сынок, ты меня приятно удивляешь, – Джеральд расщедрился на улыбку, которая являлась для сына высшей наградой. Видимо, действительно угодил.       – Спасибо, папа, я рад стараться на благо семейной компании и вносить свой вклад, – Джаред разговаривал с отцом так, как разговаривал бы с деловым партнером. Тщательно подбирал слова, кивал и улыбался в ответ тогда, когда это было нужно.       – Думаю, из тебя вырастет хороший преемник, сынок. Ты окончательно вникнешь в наше дело, изучишь всех действующих контрагентов и рынок. Женишься на Сэнди и заработаешь блестящую репутацию. Я надеюсь на то, что на смертном одре смогу гордиться сыном.       – Да, папа, – уголками губ улыбнулся Джаред, думая о том, что на данный момент отец вовсе не гордится им. Вероятно, воспоминания об оральном сексе единственного сына с одноклассником бередят его душу по сей день. Падалеки-младшему теперь приходилось выворачиваться наизнанку, носить галстуки и играть роль примерного сына, чтобы не проебать наследство. С отцом никогда не было легко. Он скорее бы отрубил себе руки, чем оставил хоть цент грязному педику. Приходилось быть идеальным сыном и делать всё, чтобы заставить родителей забыть о том, свидетелем чего они явились. Ну бес попутал, с кем не бывает. Он ведь долго и усердно молился, и Господь его простил. Так ведь? А если ещё и пустить в ход щенячьи глазки, то из родителей практически можно верёвки вить.       – Мне нравится стиль! – воскликнул Джеральд, кликая мышкой. – Такой мужской и утончённый. Думаю, клиенты оценят наш сайт. Да, и, пожалуй, очень удобный интерфейс. О, это ты придумал закладки в виде стикеров на холодильник? Оригинально.       – Да, я подумал, что бытовая техника должна ассоциироваться больше с домашним уютом, нежели с безликими полками в магазинах. И заказывать в интернете, не выходя из дома, гораздо удобнее. Современные люди так и делают, а мы должны идти в ногу со временем.       – Ты прав, сынок. Кстати, не забудь про ужин в субботу. Мы ждём вас с Сэнди к восьми.       – Конечно, папа, мы обязательно придём. Моя малышка уже дала согласие.       – Вот и замечательно.       Неделя пролетела незаметно. Джаред усердно работал над новым проектом, трахал Тома и разговаривал с матерью бодрым тоном, преисполненным энтузиазма. Не одновременно, конечно же.       Он изо всех сил старался не думать о Дженсене Эклзе. И это почти получалось.       В моменты оргазма, когда Джаред терял контроль над телом и разумом, в голове роился целый шквал воспоминаний о Дженсене. Его вкус и запах. Неземные глаза и тёплая гладкая кожа. Сорвавшийся с губ стон, просящий и сладострастный. Падалеки била дрожь оргазма, он изливался в презерватив, стонал блаженно, надрывно. И непрестанно представлял перед собой, под собой другого человека. А потом он легко шлепал Тома по попе и откидывался на постель.       Когда-нибудь он забудет. Просто нужно какое-то время.       Обед у родителей вместе с Сэнди прошёл на удивление гладко. Джаред навесил на родительские уши свежесваренную порцию отменной гетеросексуальной лапши. Они охотно всё проглотили. Всё-таки он не ошибся в Сэнди – она была превосходной актрисой. Ёе глаза сияли любовью при каждом взгляде на парня. При каждом удобном и неудобном случае она нескромно опускала пылающий взор на его губы и опускала свою ладонь поверх джаредовой, переплетая пальцы. Их игра казалась такой забавной и не на шутку сближала. Если бы Джаред не знал, как Сэнди любит деньги, то непременно решил бы, что девушка в него на самом деле влюблена.       – Сэнди, милая, а ты бы хотела завести ребёночка? – спросила Шерон, накалывая на вилку ломтик запечённого картофеля.       – О, миссис Падалеки, я, несмотря на возраст, давно мечтаю о потомстве! Было бы здорово, если бы мы с Джеем завели детей когда-нибудь! Правда ведь?       – Конечно, пупсик.       Джаред, извинившись, вышел из-за стола. Он поднялся в ванную комнату и брызнул в лицо холодной водой. Главное – не ржать.       Очередное воскресенье выдалось пасмурным. Небо затянули облака, впрочем, дождь не обещали. Измученный бесконечной жарой город облегченно выдохнул.       Семейство Падалеки явилось на полуденную службу с небольшим опозданием – умудрились попасть в пробку. Всё-таки Нью-Йорк – город сюрпризов.       Все передние ряды были уже заняты, поэтому пришлось ютиться на галёрке. Популярность собора Святого Патрика росла с каждым годом и недостатка в прихожанах он не испытывал. Хотя сегодняшний аншлаг частично был вызван долгожданным спадом жары.       Шерон и Джеральд тут же погрузились в молитву. Джаред не успел настроиться на духовный лад. Он сидел на неудобной деревянной скамейке и думал о том, что надо не забыть завтра переслать заказчикам список идей для нового сайта. Эти древние стены, так отличающиеся от остальных зданий Нью-Йорка, дарили умиротворение. На сердце было спокойно.       И вот, наконец, Джаред устремил взор в сторону алтаря, у которого стояли отец-настоятель Джеффри и другие священники. И это было словно маленькая смерть.       По-другому невозможно было описать то, что почувствовал Джаред Падалеки, узнав в одном из святых отцов Дженсена.       Тело среагировало на удивление моментально. Глаза изумлённо расширились, а губы жадно приоткрылись. И казалось, что оттуда сейчас выпрыгнет сердце, стучавшее, как отбойный молоток.       – Бля-а-а, – вырвалось у парня.       Прихожане с осуждением зашикали в его сторону. Шерон окинула сына изумлённым взглядом. Джаред поднял руку и виновато улыбнулся.       Этого. Не. Может. Быть. Твою же ж мать! Он здесь! Эта сладкая сучка здесь. Вкусная, горячая, губастая и похотливая сучка.       Память тут же услужливо подкинула горячий шёпот: «Ненавижу тебя за то, каким привлекательным ты мне кажешься. За то, что ты слишком красив. Ненавижу за то, что ты хочешь меня так же, как и я тебя».       Низкий с хрипотцой голос даже в воспоминании звучал для Джареда слаще сахарной ваты. Член ожил и запульсировал от возбуждения. Стало тесно и жарко. Снова. В церкви. Ну что за?..       Дженсен стоял у самого края шеренги священников, с левой стороны, ближе всех к исповедальным кабинкам. Он был одет в сутану и брюки, а в руках сжимал маленькую библию в гладком чёрном переплёте. Изредка священник скользил взглядом по ровным рядам прихожан. И он, этот взгляд, был настолько светлым, открытым и искренним, что у Джареда внутри всё сжималось. Запредельная нежность заполнила его до краев. Но возбуждение не отпускало. Накатывало с каждой секундой все больше – яйца болезненно поджимались, член налился кровью до стягивающей тупой боли. Хотелось выплеснуться, почувствовать горячее тело священника в себе, на себе, рядом с собой. Да как угодно. Только бы он был.       Как два огромных магнита. Чем они ближе, тем невероятней притяжение. Это было похоже на какое-то долбаное чудо, потому что Падалеки не представлял, что вообще возможно испытывать такое к другому человеку.       Это было похоже на безумие. Весь проделанный за неделю сложный путь к очищению разума от Дженсена Эклза забылся разом. Джаред осознал. Абсолютно чётко и кристально ясно. Он не сможет. Просто не сможет отказаться от Дженсена. И пусть под ним разверзнется земля, отправляя прямиком в ад, но он добьётся своего!       Мозг отчаянно заработал, один за другим выдавая планы и стратегии. Необходимо было остаться с вожделенным мужчиной наедине, подальше от пристального родительского взора. Найти правильные слова. Сделать что-то. Но что? Как? Господи, помоги!       Джаред усмехнулся. Он впервые в жизни так искренне желал чего-то. Он впервые обращался к Богу. В церкви. Где бы это записать?       Вот Эклз облизывает сочные губы, вот шепчет молитву вместе со всеми. Смотрит затуманенным взглядом из-под опущенных ресниц в библию. Красивые пальцы аккуратно перелистывают страничку. Он вздыхает, его тонкие ноздри вздрагивают. Его крепкая грудь медленно поднимается. Затем плавно опускается.       Какой же он восхитительный! Неужели этого больше никто не замечает? От этой красоты можно ослепнуть. Ну, или обдрочиться до смерти.       Джареда буквально потряхивало от нетерпения. Хотелось сорваться с места, побежать к нему. Схватить, утащить, спрятать своё сокровище в самый укромный уголок. И там вылизывать каждый сантиметр восхитительного тела, пока его хозяин сам не начнёт умолять трахнуть его. А потом сделать это. Взять. Выдолбить своим членом все сомнения из его головы. Так сильно, так нежно, чтобы тот забыл собственное имя. Чтобы кончать, выдаивая себя досуха, пачкая друг друга спермой.       Грязные и мокрые мысли Джареда прервала Шерон.       – Сынок, с тобой всё хорошо? Куда ты смотришь?       – Эээ, да, мама. Я, ну, так проникся этой речью. В общем, я решил исповедаться! – выпалил ошарашенный парень.       – О, дорогой! Я так рада! Конечно, иди, – мать сияла, и будь у Джареда хоть капля совести, то он почувствовал бы сейчас её муки.       Едва отец Джеффри закончил свою речь, Джаред вскочил с места. Его просто подбросило вверх от волнения и нетерпения. Этим он привлёк к себе внимание окружающих. Дженсен увидел его.       То, что отразилось в его взгляде, невозможно было описать словами. Изумление, вскоре сменившееся ужасом вперемешку со злостью и тревогой. Дженсен резко сорвался с места, покидая главный зал. В тот же момент прихожане поднялись со скамеек и разделились: на выход и в конфессионарии.       Как назло, бежать было далеко, через весь зал, мимо бесконечных рядов лавок и мешающей толпы. Пробираясь вглубь собора, Джаред уже не представлял, куда делся священник. Нервы были на пределе. Люди, слишком медленно двигающиеся в сторону исповедальных кабинок, действовали на нервы.       Наконец парень завернул в узкий проход за алтарём. Три пары деревянных дверей из тёмно-коричневого дуба смотрели на Джареда резными ликами. За какой-то из них скрывался Дженсен.       – Молодой человек, тут очередь, – раздался за спиной чей-то голос.       – Пройдёте следующим, я тороплюсь, – отозвался взволнованный Падалеки.       Он решил, что сможет узнать Дженсена по голосу, если приложит ухо к двери.       В первой кабинке кто-то истерично шептал. Женщина. Ей вторил священник. Голос скрипучий, грубый. Это был пожилой мужчина. Не Дженсен.       Во второй – ещё одна женщина, уже спокойная. Говорит слишком тихо, слов не разобрать. В ответ – мужской голос, но более высокий. Не он.       Значит третья, самая дальняя кабинка. Из неё как раз вышла старушка, и Джаред протиснулся в приоткрывшуюся дверь без очереди. Сзади послышался возмущённый вздох.       – Святой отец, я хотел бы исповедаться, – Джаред резко опустился на стул. Грудь вздымалась от волнения. В ответ – тишина. Запах ладана и собственный адреналин в крови опьяняли.       – Дженсен? – тихо спросил парень. – Если это ты, ответь мне, умоляю. Нам надо поговорить.       Джаред коснулся дрожащими пальцами занавешенного окошка, разделявшего их. И внезапно замер.       – Сын мой, расскажи, в чём ты хочешь исповедаться? – раздалось за ширмой.       Джареда накрыло. Холодные, липкие и скользкие щупальца страха сжали горло.       Не Дженсен. Абсолютно чужой и незнакомый голос явно принадлежал другому священнику. Эклз обманул его. Сбежал. Он и не думал проводить исповедь – только трусливо скрылся в недрах церкви, оставив Джареда сгорать от бессильной ярости и разочарования.       – Я передумал, – раздраженно выдохнул он. – Мою грязь не смоет даже исповедь, а молиться я просто не умею!       С этими словами он покинул конфессионарию, оглушительно хлопнув тяжёлой дверью. Джаред покинул собор Святого Патрика, ни разу не оторвав взора от разноцветной плитки на полу.       Какой бы сукой ни был Эклз и как бы он ни скрывался, Джаред найдёт. Из-под земли достанет. Теперь он был в этом абсолютно уверен.       – Джей, ты окончательно рехнулся! – кричал в трубку Чад Мюррей.       – Он мне нужен, – Падалеки закинул ноги на спинку дивана. Он ждал Тома и коротал время за разговором с лучшим другом.       – Нахрена?       Хороший вопрос. Он бы и сам хотел знать, нахрена ему всё это. Наиболее разумным было осознание того, что привыкший получать желаемое Джаред изведёт себя, если не доберётся до Эклза.       – Меня заводит то, что он священник, – ответил парень.       – Блядь, это что, твой фетиш? – изумился друг.       – Похоже, что так.       – Извращенец!       – Помимо сногсшибательной красоты, меня дико заводит его целибат. Он – тот самый запретный плод. Похоже, я действительно открыл что-то новое в собственной сексуальности.       – Фу, избавь меня от вашего меланжа! Даже думать не хочу о твоей сексуальности, мне всё ещё нравятся девушки. Впрочем, я всегда подозревал, что ты не так прост, как кажешься, Джей. Не пробовал еще БДСМ? Уверен, втянешься, – заржал Мюррей.       – С ним бы я всё что угодно попробовал. Меня аж трясёт от того, как сильно я его хочу.       – Такое случалось раньше? – серьёзным тоном доктора-всезнайки спросил Чад.       – Нет, ни разу. Даже близко ничего такого.       – Мда, хреново. Похоже, ты здорово запал.       – Чад, что мне делать? – в отчаянии закусил губу парень.       – Расставайся с Томом, затем добивайся своего падре. Всё гениальное – просто. Зачем усложнять?       – Ты говоришь так, как будто это как два пальца об асфальт!       – В чём проблема? Не хочешь бросать Томми? Может, всё ещё его любишь?       – Знаешь, я думал, что люблю...       В этот момент раздался звонок в прихожей. Джаред подскочил от неожиданности. Тьфу ты! Нервы ни к черту стали.       – Твой дружок пришёл?       – Угу.       – Приятного перепихона!       – Заткнись.       Чад заржал и отключился. Джаред бросил телефон на диван и пошёл открывать дверь.       Время до следующего воскресенья тянулось бесконечно. Что бы ни делал Джаред, мысли крутились вокруг Дженсена. Ему часто снилось, что тот его нагоняет. Священник рядом, почти, но в последнюю секунду ускользает. Раз за разом. Либо снилось что-то совсем уж неприличное. Что-то, отчего Джаред кончал во сне похлеще, чем в переходный подростковый возраст.       Секс с Томом не приносил удовлетворения, давая лишь кратковременную физическую разрядку. Ясноглазый рослый красавец не мог не заметить нарастающий холод, поэтому всё чаще обиженно надувал губки и всё реже звонил, предпочитая проводить время в компании с Броком Келли и Майклом Розенбаумом. Вскоре Джаред с удивлением поймал себя на мысли, что ему всё равно. Плевать. Плевать, даже если эти двое пялят его Томми в одной из приватных кабинок клуба. Старая игрушка стала ненужной.       Джаред никогда не любил Тома по-настоящему. Да и любил ли он вообще когда-нибудь? Искренни ли его чувства к Дженсену сейчас? Или он – тот самый запретный плод? Упругая задница, которая манит к себе исключительно до первого раза?       Сотни вопросов змеиным клубком роились в голове. Усталость не отпускала. Джаред ждал воскресной службы, как не ждал рождественской ёлки в раннем детстве.       А ещё у него был план.       – Сыночек, где ты умудрился подцепить вирус? – Шерон Падалеки была в ужасе.       – Похоже, съел что-то испорченное в том китайском ресторанчике, который так любит Сэнди, – ответил «пострадавший».       Джаред позвонил матери в воскресное утро за пару часов до службы. Умирающий голос сына поверг женщину в шок.       – Может быть, нам с отцом пропустить службу и прийти поухаживать за тобой?       – Ни за что, мама! Поезжайте. Я принял лекарства, мне немного лучше. Уже даже не тошнит.       – Ты уверен?       – Да! Тем более скоро ко мне заедет Сэнди. Она будет со мной весь день и сумеет позаботиться. Пожалуйста, не беспокойся!       – Хорошо, дорогой. Ты береги себя. А завтра я зайду к тебе, даже не спорь.       – О'кей. До встречи.       Шерон Падалеки нажала на «отбой». Тяжёлое предчувствие снова охватило женщину.       Джаред прошмыгнул в резные двери собора Святого Патрика ближе к концу службы. Неуловимой тенью, по стенке, прокрался к последнему ряду. Одетый в самые невзрачные чёрные вещи, которые только были в гардеробе, он чувствовал себя призраком.       Первым делом он осмотрелся.       Дженсен стоял у деревянной кафедры. В одной руке он сжимал зажжённую свечу, в другой руке лежала библия. Чувственные губы неразличимо произносили молитву, которая терялась среди голосов остальных священников и прихожан. Отец Джеффри высился над всеми, он стоял на верхней ступеньке ровно в центре алтаря. Его низкий голос эхом прокатывался по огромному помещению собора, отдаваясь от холодных каменных стен.       В спинах прихожан Джаред узнал своих родителей. Ему повезло – они находились слишком далеко, в самом начале, по другую сторону прохода. Не было ни единого шанса, что с их слабеющим зрением они смогут заметить сына.       Впрочем, Дженсен тоже его не видел. Сам он был каким-то взъерошенным и напряжённым. Короткий ёжик волос неаккуратно торчал в разные стороны, движения выходили слишком резкими и неуклюжими, а красивый лоб периодически пересекали глубокие морщины. Время от времени он скользил взглядом по собору, оглядывая публику.       Джаред даже дышать переставал, опуская голову как можно ниже. А когда все встали для последней молитвы, он рысью метнулся к стене. Вжавшись в неё, он оказался в тени. Никто не заметил, как парень бесшумно продвинулся вдоль шершавой стены прямо к узкому проходу, ведущему к кабинкам для исповеди. В кармане лежали чётки Дженсена и, кажется, жгли огнём сжимающую их ладонь. Деревянные грани крестика врезались в кожу. Но это было так правильно. Лёгкая боль давала уверенность и силу. К чёрту всё, он должен хотя бы попытаться!       И вдруг проскользнула шокирующая своим откровением мысль. Впервые добивался он, а не его.       Дженсен стоял совсем близко. Так близко, что Джаред боялся вздохнуть от волнения. Служба подходила к концу. Скоро всё должно решиться. Этот разговор будет последним. Или первым в новой жизни.       Сможет ли Падалеки отступиться от своего сладкого мальчика, если тот пошлёт его куда подальше? Он не знал ответа на этот вопрос. Равно как и не мог понять, почему считает его своим. Это было так странно, но абсолютно естественно. Словно они уже когда-то принадлежали друг другу, словно в прошлой жизни они были неразлучны. Как любовники. Или братья.       Грудь заходила ходуном, когда Дженсен обернулся. Не заметил. Фух. Пронесло. Священник прошёл мимо, уже расслабленный, с виду спокойный.        «Ничего, недолго ты ещё будешь таким умиротворённым. Уже скоро ты у меня будешь стонать так же пошло и нетерпеливо, как тогда, у клуба, маленькая сучка. Уж я-то постараюсь!» – подумал Джаред.       Тем временем Дженсен скрылся в первой, самой ближней кабинке. Двое других священников заняли оставшиеся конфессионарии.        «А вот теперь твой выход, Падалеки!» – и Джаред рванул с места.       В одну секунду он оказался у исповедальни и дёрнул дверцу для прихожан. Затем, обволакиваемый полутьмой, уселся на холодный резной стул. Сердце стучало так громко, что казалось, Дженсен должен слышать. И рваное дыхание – тоже. А ещё Падалеки казалось, будто бы священник уже знает, что Джаред здесь, рядом. Как сделать так, чтобы он снова не сбежал?       – Святой отец, – Джаред сглотнул комок в горле. – Я хочу исповедаться.       Пара бесконечных секунд тишины.       – Сын мой, в чём ты хочешь исповедаться?       Блядь. Это он. Он. Его Дженсен. Этот бархатный, низкий, грудной голос невозможно не узнать. Один лишь он вызвал жар во всем теле, возбуждая каждую клеточку. Хотелось просочиться через это узкое занавешенное окошко в темноту. К нему. Вдыхать его запах, слушать его сбившееся дыхание, касаться разгорячённой кожи кончиками пальцев. А затем оглаживать, ласкать, заставлять выгибаться от удовольствия под умелыми движениями рук.       – Я безответно влюблён, падре, – Джареда трясло.       – Разве любовь – это грех? – тихо спросил священник.       – Моя – грех...       Дженсен молчал, явно ожидая продолжения или пояснения ситуации. И Джаред, глубоко вздохнув, продолжил.       – Я влюблён в мужчину, святой отец.       Из-за ширмы послышался приглушённый вздох.       – Продолжайте!       – То, что я гей, я понял ещё в школе. С тех пор у меня было много мужчин, святой отец. Я умею делать языком такие вещи, что многим женщинам и не снились. Моё тело способно любого свести с ума, и это не гордыня. Я сношал мужчин всю свою жизнь. Они тащатся от меня, от секса со мной. Они готовы на всё ради меня. Отдать своё тело, любовь. Но вот только я никогда не любил. Никогда… до недавнего времени.       – И что же произошло? – голос Дженсена звучал приглушённо.       – Я встретил самого красивого, желанного и в то же время самого недоступного мужчину. Он не похож ни на одну блядь, которую я мог с лёгкостью подцепить в клубе, а после брезгливо выставить из квартиры вместе с грязными простынями. Он удивительный, падре. В его глазах сияет солнце. От его запаха у меня сносит крышу. Я готов на всё, лишь бы он принял меня. Лишь бы просто позволил любить его, быть рядом.       Слова лились потоком, словно река, сами собой. Джаред и сам не понимал, что говорит, только чувствовал, осознавал, что это чистейшая правда. Что каждое слово, каждый звук идёт от сердца, через голосовые связки выливаясь в слова. Он не помнил, чтобы когда-нибудь говорил настолько искренне. Но именно сейчас это казалось не менее необходимым, чем воздух. Ему нужно было поделиться с Дженсеном своей историей, своей жизнью, каждой своей эмоцией.       – То, о чём ты говоришь, сын мой, греховно. Мужчина не должен любить мужчину.       – Но падре… – перебил Джаред. – Разве может быть такое светлое и тёплое чувство чем-то ужасным? Разве может уничтожать меня то, что каждая клеточка моего тела рядом с ним чувствует себя счастливой, дышит радостью? Разве я кому-то приношу вред своей любовью?       – В библии сказано…       – Нет! – снова перебил Джаред, сжимая распятие в кармане так крепко, словно хватался за соломинку. – Вы ведь понимаете, что библию писали люди? Что с её помощью в древние века одни люди управляли другими? Что это просто философия и психология? Всего лишь свод правил, которые помогают ориентироваться человеку, пытающемуся найти свой путь. Вера лечит душу, помогает, поддерживает, облегчает страдания. Но я уже нашел свой путь, святой отец! Мне не нужны проводники. Это моё. Это то, из чего я состою.       За ширмой стояла гробовая тишина. На секунду Джаред засомневался, что Дженсен всё ещё слушает его, что он снова не сбежал.       – Святой отец?       – Да, сын мой?       – Господь сказал: «Живите свободными, делайте что хотите…». А я хочу только одного. Любить и быть любимым! Неужели это такой тяжкий грех? Неужели это слишком много?       Священник молчал. А Джаред больше не мог терпеть. Душа болела и рвалась наружу, ближе к Дженсену. Находиться за перегородкой становилось всё тяжелее. Да чего уж – просто невозможно!       – Дженсен, может это и глупо. Мы почти не знакомы. Но я хочу быть с тобой. Я сделал свой выбор и я не отступлю. Ты мне нужен. Я буду бороться.       Джаред кожей, внутренним чутьем почувствовал, как Дженсен вскочил с места. НЕТ! Больше он его не упустит!       Падалеки подскочил и бросился наружу. Соседняя, смежная дверь тоже открылась, и они столкнулись лицом к лицу. Оба раскрасневшиеся, тяжело дышащие. В глазах Эклза плескалась поразительная палитра чувств, и при этом отражалось глубочайшее смятение. Он был такой настоящий, живой, что Джаред захлебнулся волной этих эмоций. Они прошили тело насквозь.       Не задумываясь о том, что творит, Джаред навалился на священника грудью, толкая его обратно, в глубину тёмной исповедальни. Шагнув навстречу, он отрезал путь для бегства. Он ждал удара, но Дженсен в драку не лез. Просто ошалело смотрел на Падалеки, блуждая расфокусированным взглядом по решительному лицу.       Джаред прикрыл дверь, и они оказались в долгожданной тёмной пустоте.       Оба теперь молчали. Воздух электризовался с каждой секундой. Было физически больно и одновременно приятно ощущать эту обжигающую близость. Джареду казалось, что это очередной эротический сон. Он боялся, что после, вот сейчас, он проснётся в собственной запачканной спермой постели, загнанно дыша.       – Я же тебя предупреждал, – Дженсен застонал. Это была не то угроза, не то мольба.       – Поздно. Я уже твой. Хочу тебя, – Джаред ехал головой, не понимая, что говорит.       – Джа-а-аред, – Эклз застонал и прильнул к разгоряченным мускулам парня.       – Ну же! Перестань сопротивляться. Доверься мне, отдайся в мои умелые руки, в мой рот… Я обещаю, ты не пожалеешь! Ты будешь просить меня не останавливаться, будешь молить о моей ласке, – Джареда понесло. Его руки жадно шарили по телу Дженсена. Было болезненно приятно ощущать его пышущий жар под одеждой.       Дженсен не отвечал – только глубоко дышал, прикрыв глаза и иногда еле слышно постанывая. Внутри него рушились все тщательно возведённые барьеры. Этот мальчишка, этот настойчивый щенок как-то сумел подобраться слишком близко, залезть в душу, под кожу. Да так, что из-за одного только запаха ноги подкашивались от желания.       И Дженсен Эклз послал всё к чертям и сдался, не в силах больше противостоять их бешеному притяжению.       С грудным стоном он придавил Падалеки к деревянной стенке и вцепился в длинные волосы на затылке, сжав до боли. В следующую секунду голодные губы священника накинулись на приоткрытый рот. От такого напора Падалеки на секунду растерялся, но вскоре растворился в сказочных ощущениях, даримых чужим языком. Дженсен вылизывал его очень глубоко. Им не хватало воздуха, а от желания темнело в глазах. Джаред стал мягким и податливым в руках Дженсена. Он плавился, словно горячий воск.       Он и сам не понял, как получилось, что Дженсен полностью захватил инициативу. Обычно Джаред старался сохранять активную позицию, отдавая себе полный отчёт в происходящем. Но сейчас всё было скорее похоже на безумие. Верхний мозг капитулировал, тело расслабилось, а эрекция стала приносить ощутимый дискомфорт. Хотелось всего и сразу.       Дженсен протиснул колено между ног Джареда, и тот машинально сжал их. Каменный стояк у обоих сводил с ума. Юноша весь сосредоточился на ощущении твёрдого, скованного одеждой члена под пальцами и жгучих мягких губ, которые ласкали его, посасывая и облизывая.       – Пожалуйста, – взмолился Джаред, выдыхая в чужой горячий рот.       Дженсен отстранил его мягким захватом за шею. В полумраке исповедальной кабинки Джаред увидел голодные, поплывшие глаза священника. Его расфокусированный взгляд был безумен, и от одного только его вида Джареду захотелось кончить немедленно.        «Какой же он красивый», – только и успел подумать Падалеки, усилием воли заставляя себя сдерживаться.       – Пососи мне, – прошептали пухлые губы, а ладонь настойчиво легла на плечо, заставляя парня встать на колени.       Джаред послушно опустился, дрожащими пальцами вцепившись в пряжку чёрного кожаного ремня. Возиться долго не пришлось. Через пару секунд Падалеки дёрнул вниз брюки священника вместе с тугими боксёрами. Освобождённый член бесстыдно взлетел вверх. Джаред схватил его за основание, касаясь ладонью яичек, и тут же вобрал в свой рот.       Дженсен вздрогнул и сдавленно застонал. Его ладони опустились на затылок Падалеки, а длинные пальцы зарылись в волосы.       У Джареда от удовольствия начисто испарились из головы все связные мысли. Он ощущал солоноватый и пряный вкус, пытался как можно острее ощутить, вобрать его в себя. Насладиться им, запомнить, слиться с ним, почувствовать каждый оттенок этого божественного вкуса у себя на языке. Это его Дженсен. Его сладкий мальчик. Его строптивая и внезапно укрощённая сучка.       – О да-а-а, – едва слышно стонал Дженсен в такт чавкающим, бесстыдным звукам. Он уже потерял контроль над собой, ритмично трахая Джареда в рот. Джаред ласкал его ягодицы, поглаживая, и принимал так глубоко, как только мог.       – А ты очень грешен, сын мой, – прошептал священник, закатывая глаза от удовольствия.       – Да, я был очень плохим мальчиком, – на секунду оторвавшись, выдохнул Джаред куда-то в горячий пах.       Ещё несколько поступательных скользящих движений губами по бархатистому и толстому стволу.       – Ты должен попросить, – Дженсен сбился, когда Джаред огладил набухшие яички.       Ещё несколько резких и мокрых толчков.       – Отпустите мои грехи…       – Отпускаю, – прошептал Дженсен, пульсируя в невообразимом оргазме и изливаясь в горячий рот.