Под свинцовыми пулями

      - Я не доживу до своего совершеннолетия, а ведь оно через месяц, - снова повторила она, когда мы покинули больницу. Голос ее звучал, как бы, между прочим. Как бы для себя... - Никаких разрешений и никаких границ, никаких моральных норм и уступок, никакого эффекта плацебо, - говорила Елена. У нас оставался час, и этот час она предложила продлить до бесконечности.       Вселенная, видимо, насмехалась, рисуя такие фальшивые границы?..       У неба, однако, в эту ночь границ не было. Не было контуров – не было ничего! Была пустота и томяще-звенящая середина. В первую секунду, оказавшись в ней, мне показалось, что нас уносит – что нас разорвет! Что вращение потоков воздуха произойдет против часовой стрелки, создав при этом очень низкое атмосферное давление, образовав этот самый вакуум... который специалисты называют «глазом»...*       Этот глаз открыл нам звезды... Звезды эти прорвали собой черное небо, став зияющими отверстиями. Хаотично расположенные, они также хаотично светили, вызывая в душе и в мыслях ту же хаотичность…       …я не мог объяснить этого чувства. У меня все чаще троилось в глазах, как будто кровь вдруг приобрела градус. Да, я был пьян. Каждая клетка моего тела была пьяна. Глядя на сидящую рядом со мной Елену, я думал о том, что она чувствует то же самое. Я видел это! На миг мы как будто стали одним целым. Мы, кажется, стали единственными хаотичными элементами в этом застывшем воздушном ядре...**       - У твоих богов всего три буквы – рак, - произнес я неожиданно даже для себя, - ты сама так сказала утром, но про дьявола...       - Это – я, - ответила она спокойно и упорядоченно, так, как будто составляла список покупок, - дьявол – в людях.       Она привела мне одну аллегорию, - всего лишь одну! - превратив основу своей жизни в один бесконечный... парадокс. Однако... кто знает, в чем истина?.. Она смирилась. Вспоминая о жестокости, Елена считала, что у некоторых вещей, ровно, как и у их качеств, дна нет. Они безграничны, неизбежны, хаотичны. Как люди. Люди тоже хаотичны в своем выборе, словах и чувствах. В этом их рок. В этом их панацея. В витках. В их неизбежности.

***

      - Возможно, этот шаг - лишь виток к...       - К чему? К чему же?       - К тому, что позже спасет.

***

      - Расскажи мне о нем, о его последних днях, минутах или... секундах, - ты даешь мне шанс придать чувствам особый шарм, - как последовательность, - словно спрашиваешь: - Достаточно ли масштабно, Деймон?..       - У него произошла ремиссия, а потом рецидив. Ему было... больно. Большую часть времени Адам скорее... существовал, чем жил, - в моих словах нет никакого шарма, - активная эвтаназия возможна в случае компетентного решения, Елена. А оно требовало согласия обоих родителей. – Чувствую, как начинаю задыхаться спертым воздухом. В ядре, в этой жалкой имитации на светлый остров, любой бы начал задыхаться, - Катерина, она... отказалась, - на выдохе, сжато. Лишь чувствую, как твои тонкие пальцы скользят во внутренностях куртки, а затем вытаскивают сигареты. Разрешение тебе не нужно, как и мне... Огонек тихо загорается, а разгорается – стремительно. Этот огонек, словно твоя душа, Елена, в беспокойстве мечется промеж звезд, но не найдя света, довольствуется своим собственным, ведь... Ядро бесконечной полосой уходит выше, туда – к умирающим звездам, к рассыпающимся в твоих выдохах звездам...       А затем ты протягиваешь этот огонек мне. Мы будто раскуриваем трубку мира. Вот только трубки мира от отчаяния не курят...       Я выпускаю дым из легких, и этот дым по уже прочерченной траектории – вверх – взлетает, скрывая за собой звезды. Я поднимаю голову вверх, и все, что настигает меня в тот момент, - это опустошение. Ядро над нами растеклось. И небо как будто подвесили. Такие картины обычно ничего, кроме отвращения, в груди не рождают.       - Ты лишился всего, - произносит Елена. Елена пропахла дымом и звездами, Елена пропиталась отчаянием, - ты остался один.       - Тебе это знакомо, - произношу я.       - Мне это знакомо, - соглашается она.

***

      - Не подходи или я спрыгну!       - Так говорят все, но, - он двинулся ко мне, - весь фокус в том, что, если бы ты хотела этого, то уже сделала бы.       - Ты помешал мне.       - Тебе помешала ты. Ты себя… убиваешь здесь!       Здесь мне так хорошо, свободно и... одиноко. Может быть, даже немного…       - Больно. Здесь тебе больно.       - Ты что, читаешь мои мысли?..       - Может быть.

***

      - Когда ты один, когда жизнь лишает тебя всего и всех, когда она тебя освобождает от всего и ото всех, когда ты волен делать то, чего так желаешь... свобода это или одиночество? – ее слова плывут в мыслях.       - Ты строишь карточные домики, Елена...       - Знаешь, ни один карточный домик не простоит вечно... – опять эта ее гнетущая атмосфера...       - Только вот твоя жизнь - не карточный домик.       - Но она также хрупка. Также ненадежна. Тленна, Деймон.

***

      Он стоял напротив меня, пытался дотянуться и был абсолютно уверен в своих действиях. Только вот мне не давал покоя тот факт, что еще ни разу в своей жизни я не видела людей такими… уязвимыми. Кто ты? И что питает твою… слабость?..

***

      Сигарета докурена, и без света, под небом, в нашем общем ядре, я понимаю, что Елена в темноте... контуров не имеет. Она растворяется так, словно уже мертва, словно эту маску она примеряла задолго до...       - Никто не знает, что там, - кивает она в пустоту, вдруг обнаруживая себя. Голос ее так неожиданно дрожит, срывая уверенность и эту ее мнимую непереносимость реальности...       Впервые за этот день она плачет. Дорожки слез серебрятся в свете звезд. Сама Елена не всхлипывает, и вообще ведет себя довольно тихо для плачущей девушки. Как будто эту боль нельзя снять. Невозможно снять, болезненно снять... как содрать с человека скальп. Ох, Елена, ты казалась себе сильной так долго, что теперь эти внутренние терзания заменили твой непоколебимый настрой.       Она молчит, и я благодарен ей за это. Если бы она заговорила со мной сейчас, я бы не знал, что ответить.

***

      - Антилопы бегут от хищников, понимая, что это убьет их. Они знают, что это угроза, но не видят ее. Это инстинкт, долбанный инстинкт самосохранения. Стоит лишь повернуть голову, и антилопа остановится. Спросишь, почему?..       Но он не спрашивал. Только вот взгляд был намного красноречивее его молчания.       - Смерть, достигающая тебя однажды, прекрасна. И повернув свою голову однажды, антилопа больше никогда не захочет бежать от нее. Понимаешь меня?       Он кивнул и остановился, перестав двигаться ко мне и, видимо, пытаясь переосмыслить все, что я сказала. В ответ ему хватило сил выдавить из себя три слова, которые достигли меня:       - Только не оборачивайся.       - Не буду, - ухмыльнулась я, больше не глядя на него. С бездны на меня смотрело море...

***

      - Раскуренная трубка мира, влекущая за собой смерть одной из сторон, - произносит она, заливисто смеясь, - довольно спорный союз.       Елена не отчаивается, хотя слезы – показатель обратного. - Я не доживу до своего совершеннолетия, а ведь оно через месяц... - только сейчас я понимаю смысл ее слов: дело ведь даже не в том, что при раке почти невозможно рассчитать оставшиеся дни, а в том, что у нее получилось... В темноте Елены не видно, в темноте она растворилась...

***

      Я взглянула вниз, туда, куда так манила сама... неизвестность.       - Не иди туда.       Его волнение в голосе так рассмешило меня, что я на мгновение замерла. Как мило, он все еще пытался меня остановить. Мило, хоть и невозможно...       - Кто ты для меня?       - Ты знаешь, - и больше ничего.       Только вот я не знаю. Не знаю я.

***

      Наше ядро не вечно, ничто не вечно. И мы не вечны, Елена, но ты сама говорила, что важно бороться, важно помнить, важно продолжать искать, однако...       Проблема была в том, что вся ее жизнь оказалась вечным поиском: с самых малых лет и до сегодняшнего дня. Еще маленькой, потеряв свою мать и разочаровавшись в отце, она задала себе вопрос, ответ на который так и не нашла... По крупицам создавая себя, снова и снова ныряя в глубины своей памяти, она пыталась вспомнить, отчаивалась вспомнить... но лейкоз портит клетки. Он же отравил и воду. А в мутной воде, картинка, как известно, хуже...       Восприятие хуже.       Чувства притупляются.       Осознания реальности вообще нет...       Она сидела передо мной, невидимая и безликая... Аврора Гилберт прожила тихую жизнь и до последнего оставалась никем. Она была дымом, была пылью и вот, наконец... растворилась.

***

      Я не помнила, как спрыгнула, но... соленая вода долетала до меня, мешаясь с воздухом. Было так тихо, что я на мгновение биение собственного сердца приняла за нечто звонкое... как же эта штука называется?.. не помню...       Я падала, все ниже и ниже, и пустота вокруг меня, кажется, смеялась. И в какой-то миг мне показалось, что я услышала мужской голос. Да, такой громкий и глубокий голос закричал позади меня, от которого вены задрожали, сжались... сжав и сердце. Он закричал:       - Елена! - но...       ...но ведь я не Елена. Меня зовут Аврора.       Давление не дало мне повернуться...       Я все летела, стремительно и - вниз, а позади все кричал и кричал неизвестный голос неизвестное мне... имя. А когда до воды остались считанные миллиметры, я вдруг вспомнила...

***

      - Знаешь, как говорят? – начала она вдруг, - лань бежала вперед, пока не обернулась. А обернувшись, поняла, как прекрасна смерть...       - Где ты это услышала?       - Намного важнее, Деймон, к чему это ведет, - ее смех, прерывистый и громкий, прорывает полотно окружившей нас гармонии. А звук - словно свистящие пули... сопротивление ветра больше не позволит этому глазу быть открытым.

***

      Мне сломало все кости. Удар об воду оправдал себя. Не стану врать, смерть ужасна. Противная и липкая, но... сопротивляться ей нет смысла. Намного важнее – бороться за то, что осталось позади. На моей шее не было цепочки. Она осталась позади, а я смотрела лишь вперед. Я улыбалась. Прежде чем в последний раз испить соленую воду, я услышала его крик... но уже не могла обернуться. Прощай, Деймон, давление мне не позволит... Прости, Деймон…       Лань бежала вперед, всегда бежала вперед...