Под свинцовыми пулями

      Держа Елену на руках, находясь с ней в непосредственной близости, я ловлю себя на мысли, что мне нравится та смелость и напор, с какими она стремится ко мне... обхватывая и сжимая мою шею, словно лекарство, словно спасительный канат, словно... Она хранит эту близость так же, как и я храню ее медальон.       - Мне приятно носить тебя, - как и эту подвеску. Слова эти так неожиданно оказываются на языке и тают, подобно сахару, покидая свою дуальную форму и мои мысли, при том, обретая еще больший… смысл?.. Я понимаю, что хотел сказать ей это с тех самых пор, как связал свои руки ее богом, - ты веришь в одного бога? – как бы неожиданно спрашиваю я, ставя ее подле себя и глядя на лестницу, что осталась позади.       - Я верю во множество богов. Не зря же люди их придумали, - шутит она, наверняка замечая ту же аллегорию.       Мы у главного входа, только что преодолев лестницу, ждем Марго и смотрим, как к больнице подъезжает машина, скорее похожая на катафалк, чем на спасительную капсулу, которую ей так обещали... Репортеров нет, и это меня радует, а если бы и были, это показалось бы полнейшим безумием в такую погоду. Главные двери открываются, и из-за темноты снаружи вход мне кажется огромным и страшным зевом...       - Знаешь, - неожиданно говорит Елена, глядя, как из этого зева появляются санитары, за несколько секунд полностью промокшие, - мне не хотелось казаться слабой, никогда. Это казалось установкой...       - Людям обычно нравятся твои высоты, - прерываю я ее, думая, что эти слова наверняка обусловлены нашей близостью, - на другое, как правило, засматриваются меньше.       - Знаю, Деймон, знаю, - улыбается Елена, и эта улыбка – последнее искреннее и открытое проявление тех чувств, которые она испытывает, прежде чем увидеть Марго...       Кэролайн аккуратно сводит ее по лестнице, придерживая баллон и саму девочку. Следующие несколько минут напоминают мне сцену немого кино: Елена сидит перед Марго на коленях, не произнося ни слова, лишь вздыхая и держа ее руки в своих, показывая ей и себе улыбку, доказывая, что все хорошо... но все не хорошо, все просто отвратительно. Очень скоро Марго увезут, уведут прямо в темный зев, а Елена останется здесь, с осознанием того, что скормила ее этому монстру сама… с рук.       - Здесь наша игра кончается, - произносит она тихо и с надрывом. Я отдалился от них, но все же слышу: - Однако наша семья будет целой, пока ты будешь помнить наш... обед, - голос ее надрывается, ровно, как и улыбка. Мне не впервой видеть, как люди из последних своих сил стараются казаться... счастливыми.       - Удивительно, правда? – голос Кэролайн прерывает мои мысли и мои наблюдения, как она оказывается рядом, не знаю, - Елену можно любить хотя бы за те элементы ее характера, которые кажутся такими невозможными для девушки... ну, ее возраста, - она усмехается и, прежде чем сказать следующее, тянется ближе ко мне, - Лео, - шепчет она, и я понимаю, что ее голос способен пропитываться отчаянием так же, как и губка водой, - этот рак... ее лейкоз... очень скоро он убьет вас обоих. Ты должен понимать это.       Она опускается обратно и отстраняется, но, видя, что я не двигаюсь с места, продолжает:       - От взрывов бегут...       Я посмотрел на нее. Слова ее были вызваны отчаянием и болью, никак не злостью и не желанием мести, как это было с Джо, не слабостью, как это было с Кэтрин... Кэролайн предупреждала. Однако у меня на языке вертелся лишь один ответ, который теперь я считал единственно верным и правильным. Реплика, сказанная самой Еленой этим утром, а теперь и мной:       - От этого невозможно сбежать.       Ее голубые глаза так тонко гармонируют со светлыми волосами, в отличие от тех слов, что она говорит, и ее внутренней боли. Она так умело научилась скрывать свою боль за добродушной, полной надежды улыбкой, что для меня становится понятно: такие, как Кэролайн Форбс, необходимы этому месту, а таким, как Аврора, необходимы проекции Кэролайн Форбс...       - Знаешь, в чем ваша трагедия? - ее голос дрогнул, вновь прерывая мои мысли, - вы с ней, - она указала на Елену, а затем на меня, - вы оба боретесь до конца за то, что любите. До самоистязания и боли. Ваши жертвы... Другие люди их ошибочно принимают за слабость... – сказав это, она ушла на пост и отвернулась, чтобы уже никто, кроме меня, в этих глаза не увидел слезы.       Она облокотилась на стойку и достала лоток с таблетками, а я поймал себя на мысли, что Кэролайн Форбс – сильная женщина. И слова ее, скорее, ощущаются, чем слышатся.       Тем не менее, какая бы трагедия не объединяла меня с Еленой, сейчас на нее действовала не менее разрушительная сила. Расставание с Марго для нее становилось подобным прыжку с утеса: стремительно и – вниз, с края – в неизвестность. Отдушина ее постепенно исчезала, а значит, сокращался и список причин, по которым ей следовало остаться...       ...в этом мире. Этот магнетизм в ней... Нас с Еленой притянул рак. Их с Марго притянул он же. Он же нас всех и разбросает... Ведь правда была в том, что игры Елены были ее способом связи с этим миром, и теперь одна из них так неожиданно и резко прервалась...       - Теперь мы расстаемся. Ты должна быть сильной, Марго, поняла? – голос Елены не терял своего напора, какой бывает только тогда, когда пытаешься скрыть свои слезы...       Маргарет не ответила, лицо ее было задумчивым и мрачным. Никогда до конца не понимая значения слова семья, она вдруг ощутила эти волны. Волны, которые исходили от Елены. Волны потенциала, который уже никогда не получит своего законного развития, волны, делающие ее сестрой, матерью, любовницей... и женщиной. Волны, притянувшую девочку, погрузившие ее в объятия Авроры, словно в ванну...       - Ох, милая, - голос Елены так предательски задрожал, и вечерний холод вовсе не был тому причиной, - в одиночестве человек чувствует силу. Созерцай этот мир. Люди ищут себя в этом мире, но на самом деле, лишь обозревая свое существование в нем, они начинают себя создавать.       Марго глядела на Аврору так, как будто она была ее семьей. Я же глядел на Елену, как на составляющую чего-то большего, как на остаток или же... фрагмент. Дело было даже не в том, что ей ничего в этом мире не подходило. Она просто не успела себе ничего подходящего найти, как не успела и создать. И уже никогда, видимо, не успеет... Дискомфорт, который приносил недостаток времени, она обходила стороной, как чужие воды. Сама она до них не доплывала. Все ее корабли потонули, оставаясь нетронутыми, оставаясь забытыми. Она старалась успеть обойти свои, ведь именно из-за времени (а точнее, из-за его отсутствия) ее никогда не интересовали чужие моря. Ей было спокойно в своем собственном...       Маленькую Маргарет увели быстро. Один из санитаров подхватил ее баллон, другой – повел за руку. Двери захлопнулись – словно зубы клацнули, оборвав нить этой замечательной игры – ее и Елены. Дождь смочил девочку, словно слюна, не очистив, но... отравив и размягчив. Огромный черный зев монстра закрылся, и через пару минут Марго пропала в его утробе, попав в темную и отвратительную... реальность.       А Елена...       Елена прислонилась к стене, закрыла лицо руками. Легче ей не становилось - и не станет, не приходило и понимание того, что этот разрыв, наконец, случился. Люди сновали вокруг - больные и медсестры, никто не подошел к ней кроме меня. Никто не обнял ее кроме меня. Никто не разделил ее боль со своей. Кроме меня. Кроме меня, Аврора оказалась никому ненужной. Боль ее оказалась никому ненужной. Остальным, в этом месте, было достаточно собственной...       Намного позже мы вернулись в игровую. Вернулись и сели на тот же диван, где сидели утром. В той же комнате, где всего час назад решились друг друга познать через... что означал этот ее поцелуй? Я не знал. Да и она, возможно, тоже. Пока мы шли, в автомате я купил кофе, а Елене под язык сунули таблетку, чтобы прекратить ее немую истерику. Она не плакала, но это проявление чувств, подобно громкому звуку, так не понравилось персоналу. А может, это и к лучшему. От успокоительного ее боль увязнет...       - Знаешь, многие дети тут, которые тебя не знают, наверняка думают, что ты мой отец. Представляю, что они чувствуют... – голос ее был тихим. Потерял былой напор.       - Дочки не целуются с отцами, Елена, - сказал я, вспоминая нашу с ней и Марго игру.       Она усмехнулась, и далее в ее голосе я узнал прежние веселые нотки.       - Это же косвенно, Деймон. Все косвенно... кроме нас.       - Воспоминания... они не косвенны, - произнес я вслух, даже не заметив. Призрака Адама я больше не видел, но... больше не было ни дверей, ни заслонок, никаких замкнутых пространств, - все слилось воедино, образуя странную картину, в некоторых местах даже размытую и замыленную...       - Деймон, послушай меня, - она положила руки мне на лицо, и я почувствовал, как те же волны, что заводили сердце, теперь питали и мой воспаленный мозг, - людей растворяет не память. Память их лечит, спасает. Воспоминания, их так много, словно кораблей в море. И каждый из них может затонуть, - я не сразу понял ее слова, как и не сразу осознал то, что рассуждал вслух. Но один вопрос внезапно возник в моих мыслях:       - Ты забываешь все?       - Я не забываю, но... ищу, - произнесла она, отпуская меня и глядя в пустоту за оконными стеклами, - я вижу воду, а сама стою на краю, вглядываясь в эту воду, чувствуя ее соль на губах от тех капель, что успевают долететь до меня... а потом просыпаюсь, осознавая, что это снова происходило. Просыпаюсь и вспоминаю, а до тех пор...       ...до тех пор ты не знаешь, где границы. Не знаешь, где смерть и где жизнь, не осознаешь себя. Наступает бессознательное состояние.       - Я не доживу до своего совершеннолетия, а ведь оно через месяц... эвтаназия, как оказалось, не для меня.       В ее словах, обращенных ко мне, нет упрека или же обвинения, как тогда, когда со мной на эту тему говорят другие... Лишь обыкновенное сожаление, доля собственной иронии и простое наблюдение. Тема эта сложная, и, видимо, поэтому она так деликатно ее переводит:       - Знаешь, я помню, как мои одноклассницы мечтали о Париже, а я... я сигаретный дым и одиночество изучала так, как будто это были огни Мулен Руж... - говорит Елена тихо и как-то по-особенному, - и получила все, чего так желала, только сейчас. Расплатившись своей жизнью. Поплатившись за тот дым, который съел меня.       Вот и ответ: целуется Елена так же, как и курит. Отчаянно. Да и, по сути, все ее действия определяются одним только этим словом...       - Болезнь, Аврора, съедает человека лишь частями. Что делать с остальным - мы выбираем сами...       - Мы ни с кем и никогда не сможем достичь консенсуса в этом вопросе, Деймон, - ответила она мне просто, соглашаясь и глядя в пустоту; в ее словах я вновь услышал то же наблюдение и сожаление, - все дело в морали... ты либо согласен, либо нет. Либо болен, либо... Человек всегда по одну из сторон преград. Деймон, - обращается она ко мне, поворачиваясь и питая меня своим взглядом и... дымом, - сегодня я расстанусь со всей своей семьей, когда придет время прощаться с тобой. Пойми меня.       Она вынимает таблетку из-под языка и бросает ее в оставшийся на дне пластмассового стаканчика кофе. Таблетка шипит и пенится, растворяя не только свои составляющие, но и надежды... Елена нарушает правила. Снова. И эта таблетка попадает в тот же разряд вещей, куда ранее отправились прогулка, обеденное зеленое яблоко и капельница...       - Что ты делаешь?       - Этот день я доживу до конца. Этот день я запомню. А если не бороться, то... какой смысл, Деймон? И вообще, не в этом ли суть? В желании бороться, в стремлении продолжать... не это ли одна из степеней идеала?.. – нить, связующая ее с Марго, оборвалась. И теперь Елена говорила отчаянно и взахлеб, как будто эти слова вдруг стали ее последней отдушиной и единственным ее... наследием.       Дело в прекращении боли, Елена, но... когда забываешь все, видимо, боль перестает играть какую-либо роль.       Смысл этой степени в том, что в поиске идеалов, люди обычно не встречают никого дважды - некоторым и с одним то разом не везет! Откуда тогда в моей жизни взялись... они? Два имени, две девушки: Кэтрин Пирс, подарившая мне сына, и Аврора Гилберт, так неожиданно ставшая семьей. Две удачи и два потрясения. Два совершенно иных фрагмента. Один – отравивший, другой – заполняющий до краев. Две копии, с разными краями и углами, два имени, две девушки. Смешные в своем сходстве, очаровательные в своих стремлениях. Велика ирония, однако...       ...извращенное у этой вселенной чувство юмора.