Colors of soul

Everything is blue: His pills, his hands, his jeans And now I'm covered in the colors Pulled apart at the seams And it's blue And it's blue...

      — Обычно после окончания игр ментор навещает трибута, а не наоборот, — усмехается врач в ослепительно белом халате, слишком резко контрастирующем с его черной кожей. Неестественно золотые глаза похабно поблескивают, но Энни никак не реагирует, а просто ступает за ним по пятам, словно призрак.       Уверенно играет свою роль.       Врач останавливается напротив одной из дверей и чуть-чуть приоткрывает ее.       — Прошу, мисс Креста.       Лицо Энни безучастно, она не говорит «спасибо», лишь отстраненно кивает и замирает, всем своим видом показывая, что врачу, если он надеется на интересную беседу, лучше уйти и попробовать разговорить кого-нибудь другого.       Энни прокручивает в голове события последних дней и неприятно ежится. Ей все еще кажется, что пустые глаза Джейка смотрят на нее и что профи дышат ей в спину. Она слышит их, их яростные боевые кличи, слышит, как хрупкие ветки ломаются под их ботинками и как обух топора вонзается во влажную землю там, где долей секунды ранее ступила ее нога. Она бежит так, как раньше никогда не бежала, и даже когда кислород в легких заканчивается, она продолжает бегство. Энни не может сказать точно, сколько времени прошло и какое расстояние она преодолела, потому что раздается взрыв, а затем огромная волна рвется на свободу, разнося дамбу в каменные щепки. Профи кричат, но теперь от страха, и вода проглатывает их. Раздаются пушечные выстрелы. Один, два, три… продолжать игры уже не имеет смысла, ибо осталась только она — Энни, единственная выжившая. Но разве об этом скажешь морской стихии? Она подхватывает ее, но Энни знает, Энни верит, что она не обидит ее, не может обидеть…       С ее победы прошло два дня. И ровно две ночи Энни не видит во снах ничего, кроме арены. Теперь она не может спать спокойно. Теперь Энни знает, откуда эти метаморфозы и почему Финнику каждую ночь снятся кошмары, которые затем повторяются в реальности. А все потому, что прежний Финник, а теперь и прежняя Энни остались на арене и уже никогда не вернутся домой.       Креста набирает полную грудь воздуха и заходит в палату. Обилие голубого цвета сводит с ума, а когда Энни видит бледное, худое, покрытое темно-сливовыми гематомами тело Финника, ей вовсе хочется закричать. Она не верит, она думает, что это какая-то ошибка, что врач указал на неправильную палату, а перед ней не Финник, а просто измученный паренек, очень похожий на него, но не имеющий к нему никакого отношения, что настоящий Финник в комнате напротив, выкуривает ментоловые сигареты, пытается справиться с дрожью в теле и ждет ее, ждет Энни, ждет, когда она зайдет, чтобы заключить в долгие, крепкие до боли в ребрах объятия, сказать, что она справилась, а затем подхватить на руки, закружить, словно в танце, уложить на больничную койку и покрыть ее тело теплыми поцелуями… глупая Энни, не обманывай себя.       Мэгз рассказала ей обо всем. О том, как Финника мучила ломка, и с каждым днем она мучила его все сильнее и сильнее, о том, как он потерял сон, потому что мог засыпать либо накачанный морфлингом, либо обнимая Энни, о том, как он кричал ночами, ибо нездоровое воображение рисовало перед глазами хамелеонообразных переродков, которые словно подстерегали его в каждом темном углу и готовились к нападению… о том, как погас экран и как Финник разнес гостиную в пух и прах, а потом, одержимый навязчивой мыслью, что во всем виновны распорядители игр, ворвался в ординаторскую. Если верить россказням, то его кулак не оставил без внимания ни одного из персонала. Главному распорядителю, видно, придется хорошенько потратиться на операцию для сломанного носа. Финника долго не могли успокоить, а когда смогли, уволокли в палату, предусмотрительно вколов какую-то сыворотку, из-за которой он до сих спит и даже не подает признаков жизни. Энни уверена, что не хочет знать, что ему вкололи, и, тем более, что ждет его за такую выходку.       Энни садится на край койки и прикасается теплой ладонью к его лбу и мертвенно ледяным щекам. Проводит пальцами по скулам, которые, кажется, стали еще более острыми, гладит по некогда бронзовым, а сейчас слегка посеревшим волосам, замолкает, как будто надеется услышать его тихое дыхание, нащупывает пульс; чувствует, как глаза начинает жечь от слез. Осторожно снимает кислородную маску и целует его синие губы.       Его длинные бесцветные ресницы чуть-чуть подрагивают. Через силу он поднимает веки — сначала совсем чуть-чуть, но это хватает, чтобы увидеть паутинки красных сосудов вокруг бледно-бирюзовых радужек. Финник пытается сфокусировать взгляд на нависшей над ним фигурой, которая кажется ему такой невероятно знакомой и такой невероятно родной.       — Ты… ангел?       Уголки рта Энни поднимаются в легкой улыбке.       — Нет, не ангел. Просто девушка, которая ждет твоего пробуждения. Просто Энни.       Она словно слышит, как лениво крутятся, скрипят шестеренки у него в голове. Затем видит во взгляде искорку, его глаза расширяются, и вот он уже пытается подняться, но тело словно сковано цепями, и ему остается только тянуть к ней руки и бесконечно шептать и шептать ее имя:       — Энни. Энни…       Она падает ему на грудь, крепко обнимает и больше не пытается сдержать ни слез, ни смеха, ни чего-либо другого, чем люди показывают, как скучали и как после разлуки неимоверно рады друг друга видеть. Финнику отчего-то кажется, что это просто сон, самый первый за пять лет хороший сон, но вот же она, Энни, такая солнечно теплая и живая Энни, здесь, рядом с ним, и это не сон, нет, не могут быть просто грезы на больную голову, нет, не просто грезы… немного отстранившись, он внимательно вглядывается в ее светлые черты лица, гладит ее по волосам, смахивает кристаллики слез с ее аккуратных скул и не перестает высматривать зелень в блестящих глазах.       — Ты жива. Ты цела. Это не сон? Это правда? — бормочет он, и на каждый вопрос Энни утвердительно кивает. Если до этого много дней подряд она задыхалась от страха, то сейчас дыхание сперла радость. Арена позади, она жива, Финник, ее Финник, здесь, рядом с ней, бледный, похудевший, со впалыми прозрачными глазами, но все же он, тот же Финник, то же солнце Четвертого…       Но Энни знает, понимает, что все хорошее не может длиться долго.       — Жива, — говорит она после долгого молчания. — И, вероятно, не без твоей помощи.       Энни мрачнеет.       Ментор из Двенадцатого и по совместительству собутыльник Финника оказался сорокой, что принесла на хвосте новость. Эбернети сообщил, что распорядители игр — их главные сценаристы. Они заранее знают, сколько дней (или недель) продлятся игры, знают, какие испытания выпадут на долю каждого из трибутов, и знают, что всех ждет в финале. И затопления арены было ни чем иным, как импровизацией. Спонтанностью. Брешью в идеальном сценарии. Но на этом факты не заканчиваются. По времени, когда раздался взрыв, разрушивший дамбу, и когда Финник проник в ординаторскую и устроил дебош, можно было сделать самые громкоговорящие выводы*. Само собой разумеющееся, что об этом знают лишь избранные и вряд ли эту правду выставят на всеобщее обозрение. Но никто не любит, когда срываются их планы, а в столице с подобным не шутят.       Теперь Энни боится того, что ждет Финника. Он и так порядком потрепал нервы Капитолию, а эта выходка стала последней каплей.       Финник словно слышит ее мысли и надолго замолкает. На его лице можно прочесть грусть, боль, отчаяние и… смиренность. Просто Одэйр уже смирился с болью, которой его одаривает щедрый Капитолий.       Вокруг все голубое. Стены палаты, от которых словно веет холодом и запахами медикаментов. Таблетки на прикроватной тумбе, о назначении которых Энни может лишь гадать; она даже не знает, кто их прописал — врач Финнику или Финник сам себе. Помятые джинсы, одиноким комом собирающие пыль в углу. Руки Одэйра, покрытые синяками и толстыми синими нитями вен. Глаза Финника, и это ранит Энни в самое сердце — как будто вколотый препарат не только ослабил его, но и обесцветил невероятный, словно само море, бирюзовый цвет радужки. Финник увяз в окружающей его синеве** и против своей воли тянул за собой Энни.       Тишина режет по ушам. Хочется сказать хоть что-то, но слова застряли в горле. Хочется плакать, но слез больше не осталось. Хочется улыбнуться, нет, хотя бы попытаться это сделать, но на лице застыла грусть.       Финника не волнует, что ждет его. Он дрожит от осознания того, что теперь могут сделать с ней.       — Энни, — он поворачивается к ней, — я тебе рассказывал, что ждет каждого победителя. И теперь, прости меня, но теперь я не могу отделаться от мысли, что лучше было бы тебе…       Он не заканчивает фразу словом «умереть», потому что видит попытки Энни по-лисьи улыбнуться. Затем она понимает, что все безрезультатно, встает с койки, берет с тумбы пульт и включает плоский экран. Мелькает до смешного глупая и нелепая реклама какого-то крема от морщин, который расхваливает не менее глупо выглядящая капитолийская дама средних лет в ярко-розовых одежках и с такого же цвета кожей и париком. На лицах Финника и Энни смущение, в глазах — озорные искры.       Едва реклама заканчивается, как оркестр начинает играть гимн Панема, а на экране появляется герб — орел с расправленными в полете крыльями и копьями в лапах, увенчанных острыми когтями.       — Добрый день! С вами Цезарь Фликерман, — раздается звонкий голос неумирающего ведущего. — Все, безусловно, помнят, победой какого Дистрикта знаменовались семидесятые Голодные игры. И, по традиции, уже сегодня выигравший трибут должен предстать в свете перед всем Панемом. Но знаем ли мы, чем игры закончились для нового победителя? И правдивы ли слухи о том, что психическое состояние молодой девушки из Дистрикта-4, Энни Кресты, оставляет желать лучшего?..       Цезарь заканчивает вводную речь и затем осыпает вопросами своего гостя — лечащего психиатра Энни, который сначала долго и нудно рассказывает о посттравматическом стрессе и влиянии таких зрелищ, как Голодные игры, на человеческую психику, и лишь в конце интервью подтверждает: душевное состояние мисс Кресты нестабильно, тесты выявили у нее склонность ко многим известным в медицине психическим расстройствам, даже к шизофрении, и представляется сомнительным тот факт, что ее состояние нормализуется.       Энни не слушает, потому что и так знает, что врач накарябал ей в справке, а просто смотрит на реакцию Финника. Его взгляд, в котором проскальзывает недоумение, мечется между лицами на экране и лицом Энни. Она сдерживает себя, чтобы не засмеяться.       Новости заканчиваются. Финник покачивает головой, его лицо, до этого безэмоциональное, как будто заледеневшее, тает, и он наконец-то улыбается.       — Я бы лучше не придумал.       На арене мысли Энни крутились вокруг трех вопросов — как там Финник, как выжить и как избежать участи всех победителей, чтобы никто из ее близких не пострадал. Ответ на последний вопрос пришел на третью ночь игр и был сравним с громом посреди ясного неба. Все без исключения сторонятся сумасшедших, а в избалованном Капитолии и подавно (хотя, за такие предпочтения в одежде и стиле их самих можно причислить к сумасшедшим). Если нельзя отказаться, то остается только сойти с ума. А если не получается, то придется стать актером.       Но Энни не на сто процентов уверена, что все в порядке. Она не знает наверняка, возможно, она действительно сходит или сойдет с ума, возможно, все победители немного сумасшедшие, но по каким-либо причинам не показывают этого, не решаются использовать этот ход, чтобы снять со своих плеч тяжкий груз, потому что не уверены, потому что не знают, сработает ли он. Энни тоже не знает, но надеется. Надежда — это все, что остается, когда не уверен в своих силах и действиях.       — Жаль, я в свое время до этого не додумался, — вздыхает Финник, но выглядит он на удивление спокойно, даже грусти нет в его словах. Всего лишь безмятежность. Словно вокруг него не стены палаты капитолийской больницы, а ласковое море, теплое солнце и легкий бриз, остужающий разгоряченное тело и голову.       — А ты уверен, что подобный набор качеств не привлечет кого-то с очень специфичными пристрастиями? — решается Энни задать терзающий ее вопрос и неловко поджимает губы.       И тут Финник смеется. Хрипло, с безумной улыбкой на лице — можно подумать, он под кайфом. Только в этот раз Энни не хочется отрезать себе уши, потому что знает — наркоугар тут ни при чем. И смех его идет от души. Финнику просто стало легко, словно после многолетней каторги с его рук сняли тяжелые кандалы и отпустили на свободу. Или он просто знает правду, которая его утешает.       — Энни, — он сохраняет улыбку на лице, глаза его блестят, а сам он будто посветлел, бледность сошла с его лица. Он поправляет невидимые очки на переносице — готовится сказать что-то интересное. — Однажды один из баловней судьбы — тот еще фанат античности — рассказал мне об одной любопытной детали из старого мира. Формула, которую многие люди из прошлого считали формулой счастья. Она называлась «секс, наркотики, рок-н-ролл». Понятия не имею, что за определение у последнего компонента, но знаю точно — процентов эдак семьдесят-восемьдесят богачей живет по этому принципу. Возможно, поэтому, что бы я с собой ни делал, чтобы лишиться статуса золотого мальчика, они продолжают видеть во мне идеальную игрушку для своих игр, не знаю.       Он ненадолго замолкает, обдумывая продолжение монолога.       — Я знаю всех, кто входит в категорию богачей и элиты Капитолия. Знаю их предпочтения, фетиши и самые грязные тайны. У них различий меньше, чем сходств, их попытки выделиться никчемны. Их многое объединяет. Например, то, что они не любят трудности. А людей с психологическими отклонениями они считают сложными. И как бы они ни показывали, что им «искренне» жаль сумасшедших, они их не любят. Они их презирают. Они их боятся, потому что не знают, чего от них ожидать.       Лицо Финника сосредоточенно, а в глазах его выражение, которое Энни видела лишь у стариков, когда те преподают молодняку уроки мудрости.       — Никто из нас никогда не будет в безопасности. Мы все, без исключений, смертные, да, к тому же, в каком времени живем. Но ты, Энни… ты будешь в безопасности хотя бы от столичной похоти.       Радости Энни нет предела. …ровно до тех пор, пока она не озвучивает самую страшную мысль, которая не позволяла ей уснуть последние два дня:       — А что будет с тобой?       Ее слова порождают мертвую тишину. Даже шум толпы за окном словно утих.       Финник бы сказал, что ему все равно, чего ждать, но язык не поворачивается. Потому что теперь, когда Энни вернулась и когда он знает точно, что с ней все будет хорошо, ему небезразлична своя участь. Не то, что бы он жалел о своем нападении на ординаторскую и добавлении в сценарий игр неожиданного поворота, но понимает, что так просто ему это с рук не сойдет. И самое страшное — вряд ли в этот раз Сноу даст ему такую роскошь, как выбор. Дать возможность исправиться, стать ручной собачкой, или позволит оборваться светлым дням его близких. Один раз, когда имя Энни вытянули на Жатве, это почти сработало. Но вдруг сработает сейчас? Президент не любит церемониться, и, кто знает, может именно сейчас отряд миротворцев врывается в дом его семьи и пуля пробивает отцовский череп; мать кричит и плачет, пока один из стражей порядка не бьет ее прикладом по голове, а в это время младший Одэйр с бешено колотящимся сердцем прячется под диваном, обреченно ожидая, когда же его тайное укрытие будет раскрыто, и гадая, чем же провинились его родители и какая участь ждет его самого… Финник вздрагивает, морщится, нервно кусает губы, опасаясь, как бы его параноидальный мысли не сыскали статус воплощенных в реальность.       Финник бы сказал, что не знает, что делать. Но он знает. И от этого только хуже.       Есть только один выход. Самый позорный, самый ненавистный, самый безумный, единственный. Стать тем, кем его хотят видеть, стать идеальным. Стать тем самым золотым мальчиком, от образа которого Одэйр всеми силами и возможностями пытался, наоборот, избавиться. Финник чувствует себя проигравшим, ему противно, ему не хочется признаться в этом, но сейчас, когда надеется на себя больше незачем, он надеется на свое положение — положение самого желанного из всех живых.       Энни словно чувствует его, словно слышит его самобичевания и борьбу со внутренними бесами. Она не ждет, что он ответит. Решив, что слова сейчас будут простой обузой, Энни устраивается у него под боком и обнимает, кладет ладонь ему на грудь и чувствует вибрации, создаваемые биением сердца, которое, кажется, забыло, что это такое — когда все в порядке и волноваться незачем. Энни вспоминает те моменты, когда душа Одэйра была цветнее самой радуги, а грудь полна бриллиантов и золота — и то, и другое он отдал Капитолию взамен на безопасность близких и шанс на жизнь, но можно ли таким звонким словом назвать то, что сейчас происходит с ним? А если принимать в расчет тот факт, что никто никогда не будет защищен, как бы он ни старался? Энни не знает. Энни знает только то, что боится за Финника, и страх этот, подобно яду замедленного действия, мучает ее, убивает, как огонь, сжигает ее изнутри.       — Я надеюсь, что мы доживем хотя бы до двадцати восьми, — выдыхает она.       — Почему именно до двадцати восьми? — спрашивает Финник, вдыхая запах морской соли на ее волосах, который не смогли заглушить никакие капитолийские шампуни и масла.       Энни хитро смотрит на него исподлобья.       — Не только ты знаешь хроники прошлого мира.       — И откуда же?       — Не могу сказать, потому что не уверена, законно ли это.       На самом деле, все спокойно, и Энни вычитала эту историю из найденной в школьной библиотеке потрепанной книжки — свидетельницы событий минувшего, чудом дожившей до нынешних дней.       Финник улыбается.       — Не поделишься? — ему нравится, когда Энни травит байки, читает и на ходу придумывает собственные сказки, рассказывает истории или просто говорит о какой-нибудь маловажной ерунде. Ему просто нравится слушать ее.       Энни с минуту думает, какими словами начать, и начинает говорить:       — В прошлом были одни люди. Сначала они были обычными людьми, ничем не выделяющимися из толпы. Некоторые — нет, многие — их даже недолюбливали, считали отбросами общества, которые так ими и останутся до конца дней своих. Но потом они стали идолами миллионов. Это были музыканты. Все их знали, все их обожали, многие пытались им подражать и мечтали добиться тех вершин, до которых добрались они. Они писали такую музыку, возраст которой измерялся не годами, а поколениями. И было еще, что объединяло этих музыкантов, кроме их успеха. …все они умерли в разное время, но в одном возрасте — в двадцать семь***.       Энни поднимает взгляд на Финника — тот слушает затаив дыхание, как будто догадывается, почему она рассказывает ему именно эту историю. Креста делает глубокий вдох и, наблюдая, как серость в глазах Финника развеивается, а бирюза становится все ярче и ярче, продолжает:       — Мы чем-то похожи на этих людей. Ты, я, Мэгз, все победители. Мы все были никто, как и они когда-то, но потом взошли по ступеням вверх. Разница лишь в том, что им в этом помогла музыка, а нам — неутолимое желание выжить. О них знали все, все хотели быть хоть немного похожими на них — с нами то же самое. И их это сводило с ума так же, как и нас.       Рассказ нельзя отнести к веселым, но тишина, которая венчала его конец, оказывается почти блаженной. Энни чувствует, как с души спадает камень и пустота внутри рассасывается; она не уверена, надолго ли, но рада, что может хотя бы на пару минут забыть обо всем и просто молчать, вникать в божественную тишину и греться в объятиях Финника.       Финник же просто надеется, что это не последние минуты спокойствия в их жизни.