Colors of soul

      Раскаленный воздух давит со всех сторон. Мертвая тишина, воцарившаяся на многолюдной площади, действует на нервы. Кажется, будто слышно каждый вдох, каждый стук сердца. Вон тот мальчик лет тринадцати со светлыми волосами чуть притоптывает ногой. Стройная высокая девушка-профи взмахивает темными ресницами. Болезненно худощавый паренек сглатывает ком в горле. Маленькая девочка, для которой эта Жатва оказывается первой, смаргивает слезы.       Энни кажется, что сейчас она упадет без чувств.       Ей восемнадцать. Это ее последняя Жатва. И, если все сложится удачно, ей больше не придется ничего бояться. Она сможет спать спокойно, не боясь, что однажды проснется на…       — Первый трибут от Дистрикта-4 — Энни Креста!       Все потеряно.       Все взгляды устремлены на нее. Худую, слабую, маленькую Энни. Такие, как она, на арене погибают одними из первых.       Толпа расступается. На негнущихся ногах Энни продвигается к сцене. Глаза пощипывает, и она впивается ногтями в кожу ладоней, радуясь, что существует боль физическая, что именно она, как никто другой, умеет умерщвлять в тебе желание заплакать. Только не здесь, только не перед толпой, только не перед ним.       Финник там, где и должен быть. Стилистам пришлось постараться на славу и вложить все свои профессиональные умения, лишь бы скрыть нездоровую бледность его лица и мешки под глазами. Он восседает на местах, отведенных специально для менторов, рядом с ним — седовласая старая Мэгз Флэнеган. Одэйр плотно сжимает губы. За ними скрывается звериный оскал, Финник готов вцепиться в глотку каждого, кто хоть как-то замешан в выпаде такого жребия. Он смотрит в сторону профи, но добровольцев нет. Профессионалы переговариваются между собой, кто-то и вовсе недовольно хмыкает, ведь победа в этом году однозначно не в руках выбранных трибутов.       Она поднимается на помост. Все смотрят на нее. Энни смотрит на Финника. Финник разглядывает свои пальцы и изо всех сил старается дышать ровно.       Второй трибут — парень по имени Джейк, примерно одного возраста с Энни. Высокий, мускулистый, темноволосый. Симпатичный. Не такой, конечно, как Финник, но внешними данными не обделен. Греческий профиль, глаза цвета янтаря, таким как ему чаще всего давали прозвище «Орел» или «Ястреб» как раз из-за необычного, желтоватого цвета глаз.       Сопровождающая — дама с париком и костюмом цвета морской волны — рассыпается в неискренних поздравлениях, ненужных напутствиях и дежурных фразах. Но не успевает она произнести это злосчастное, тошнотворное «и пусть удача всегда будет на вашей стороне», как случается непредвиденное — то, что повергает в шок всех находящихся на площади перед Домом Правосудия.       Финник не выдерживает. Как ужаленный, он вскакивает со стула, в результате чего тот с грохотом падает, Одэйр в два шага преодолевает расстояние до шара с именами девушек и опрокидывает его вниз, со сцены. Шар разбивается вдребезги, осколки летят на замурованных в светло-серые мундиры миротворцев, карточки с именами рассыпаются, словно белые искорки конфетти. Кто-то испуганно вскрикивает (Энни надеется, что это не ее крик), кто-то презрительно фыркает, кто-то косо смотрит на Одэйра, пока тот, спустившись вниз, проходит мимо толпы с выражением лютой злобы на лице, готовой сжечь все вокруг, словно самый неистовый лесной пожар.       Он стал чаще вспыхивать, как спичка, он стал чаще выпивать, стал все чаще пробовать новые экзотические сорта наркоты, стал еще более несдержанным. Стал еще более безумным.       Финник Одэйр. Победитель шестьдесят пятых Голодных игр. Живая легенда Панема. Идол своего поколения. Земное воплощение Нептуна. Сердцеед. Секс-символ. Золотой мальчик… наркоман. Алкоголик. Дебошир. Психопат. Сломленный. Уязвимый.       Энни понимает, что боится. Как он сможет помочь ей, если даже не в силах помочь себе сам?       ***       Она встречает его уже в поезде. Одэйр успел приложится к бутылке и сейчас выкуривает сигарету. Энни вдыхает воздух. Специфический запах.       Финник, не сразу заметив Кресту, поднимает на нее полный пьяного равнодушия взгляд. Его лицо порозовело, нос сопит, в глазах сети темно-алых сосудов. Он протягивает Энни сигарету, как будто думает, что она пришла именно за тем, чтобы попросить у него травы. Энни принимает сигарету, но к губам не подносит. Еще раз вдыхает терпкий аромат. Точно трава. Где он успел ее раздобыть, ведь она только вчера отправила все его запасы на городскую помойку.       Финник ждет. Энни бросает самокрутку на пол и тушит носком сандалии. Одэйр разочарованно вздыхает, подпирает подбородок рукой и смотрит на почти пустую бутылку из-под глинтвейна.       — Может хотя бы на время игр отвлечешься от своих важных дел? — с сарказмом спрашивает Энни. — Мы теперь с тобой в одной лодке.       — И я этому совсем не рад, — бурчит Финник, пока вертит между пальцами деревянную пробку.       Энни старается не замечать его колкостей, параллельно пытаясь справиться с нервозностью, тревогой и стрессом. Неудачный день. Она трибут. Финник снова в центре скандала. Они опять ссорятся. Все идет под откос.       — Просто, знаешь ли, я, в отличие от тебя, хочу жить. Но, как бы печально ни было, без твоей помощи мне не справиться.       — Все было подстроено, — Финник не слышит ее. Он слышит лишь то, что шепчет ему его больной разум, и позволяет этим склизким, безумным мыслям выползать наружу. — Жатва. Твое имя на карточках. Все подстроено. Это все они.       — Финник, хватит.       — Что — хватит? — Финник хочет выплюнуть эти слова, как яд, но они комом застревают в горле и не дают ему спокойно вздохнуть. Его глаза блестят от слез. — Энни, неужели ты, после того, как узнала всю правду о Капитолии, веришь, что твое имя вытянули совершенно случайно? Что это не спланировано? Что это не план избавиться от тебя, как от ненужного свидетеля, а заодно и еще один способ окунуть меня лицом в грязь? Они знают о тебе, знают о нас и им это не по душе. А оттого, что им не по душе, они избавляются, избавляются хитро, безжалостно, самыми коварными способами.       Энни справляется с порывом желания закричать и разреветься. Она знает, что Финник не в себе, но все равно видит обличающую правду в его словах. Правду, спрятанную лучше, чем все сокровища мира. Правду, настолько жестокую, что любое убийство кажется не таким зверским. Правду, которую никаким образом нельзя доказать.       — Ты не думай об этом. Ничего уже не поделаешь. Просто помоги мне, — почти умоляет она.       Финник смеется. Совсем как в тот раз, когда рассказывал ей все секреты, касающиеся тяжелой доли победителей. Смеется противно, бесцветно, кряхтя, коварно, словно злодей из сказок, не так, как должен смеяться настоящий Финник. Его смех режет слух, и Энни затыкает уши. Она уверена, что кричит, умоляя его прервать этот мерзкий наркоманский хохот, умоляя его прийти в себя, умоляя его хоть на секунду стать тем прежним Финником, который излучал свет.       — Как я могу не думать об этом? — всхлипывает Одэйр, качаясь вперед-назад, словно болванчик. — Энни, ты не должна здесь находиться. Ты должна быть дома, должна быть дома и читать сказки, а по утрам и вечерам ходить на пляж, встречая солнце на рассвете и провожая его на закате. Ты должна быть дома, а на твоем месте должна была оказаться какая-нибудь другая девушка, возможно даже профи, у которой есть хотя бы мизерные шансы выиграть.       Его слова ударяют ее в грудь, вышибая из нее весь воздух.       — То есть… ты не веришь, нет, ты даже не пытаешься поверить хоть на минуточку, что я смогу победить?       Одэйр кивает, и это самое ужасное. Бирюза в его глазах, обычно укутанная белоснежной морской пеной, становится обычным серым булыжником, окруженным горячей красной лавой. Влажные от слез губы дрожат, не слушаются, но он продолжает говорить, убивая самое дорогое, что с ним только случилось после его победы в играх.       — Не обманывай себя, Энни. Для тебя этот поезд в один конец.       Это все, что ей требовалось узнать.       Энни не знает, что чувствует. Она только понимает, что хочет забиться в темный уголок и плакать, кричать, кричать так громко, пока не поймет, что охрипла, и кромсать свои вены всем, что только попадется под руку, пока не умрет от потери крови. Она вытирает ему слезы, она его обнимает, она его любит, она хотя бы пытается толкнуть его на правильный путь, а он даже не хочет поверить в ее силы.       Она сглатывает ком. Вздыхает и все же не успевает уследить за непослушной слезинкой.       — Спасибо. За откровенность.       Креста уходит, приказывая себе не смотреть назад и проклиная тот день, когда впервые его увидела. Лучше бы в тот день она еще больше заблудилась, лучше бы так и осталась сидеть на земле с разодранной коленкой, лучше бы столпившиеся вокруг нее дети насмехались над ней, тыкали пальцем и кидали камнями, — все, что угодно, лишь бы никогда не знать имени Финника Одэйра.       ***       — В этом году Дистрикт-4 без внимания не оставят, все благодаря ментору.       — Ты о Мэгз? — Энни знает, о ком говорит Джейк, возможно просто надеется, что он не произнесет его имя вслух. Даже имя его режет Энни больнее самого заточенного ножа.       — О Финнике, — Джейк сплевывает, в его голосе слышится неподдельное отвращение. — Какой же надо быть сволочью…       — Ты хотя бы знаешь его? Хоть что-нибудь о нем? — неожиданно бросается она на защиту Одэйра, хотя на самом деле хочет окунуть его распрелестную мордашку в свиное дерьмо. Разочков эдак десять. Возможно, она просто любит его настолько, что, даже после столь нелицеприятного разговора с ним, не терпит, что кто-то кроме нее называет его сволочью, скотиной, сукиным сыном и другими оскорбительными словами, которые не раз мелькали в речах Джейка.       Джейк задумчиво поджал губы и посмотрел в потолок.       — Финник Одэйр. Победил в четырнадцать и с тех пор катится вниз по наклонной. Бухает, как черт, и пыхтит, как паровоз. Говорят, извращенец и тот еще бабник, а также ходят слухи, что он лучше всех в Панеме знает, от какой наркоты самый несравненный кайф.       — У него могут быть причины для всего этого.       — Например? — скептически хмыкает Джейк, вызывая у Энни дикое желание врезать ему по наглой физиономии. Он знает о Финнике только то, что приносит на хвосте сорока, и уже считает себя профессором-«Одэйристом»*. Проблема в том, что Джейк ничегошеньки не знает о Финнике. Зато Энни знает о нем все.       — Что-то такое, что покачнуло его, заставило его испытать такое потрясение, что он пробует забыться всеми способами, — она не замечает, как почти слово в слово повторяет фразы Одэйра.       — Значит, он еще и слабак.       — Не все люди имеют способность долго оставаться сильными.       Джейк недоумевает. Возможно, почуял неладное. Энни говорит так, будто знает Финника лучше, чем он сам себя, что именно так и есть. Например, Финник не знает, что, когда он хочет сказать какую-то умную мысль, он поправляет невидимые очки на переносице, хотя никогда даже не имел проблем со зрением. Финник не знает, что до того, как табак и спирт стали его обязательными атрибутами, от него пахло не только морем и песком — от него пахло молочной кашей** и свежим сливочным маслом, отчего он часто удивлялся, почему люди, когда проходят мимо, оборачиваются и смотрят на него почти голодными глазами. Финник считает, что его единственные таланты — это умение размахивать трезубцем и способность до сих пор жить с почти здоровой печенью, хотя Энни знает, что, когда никто не видит, он поет и пробует писать стихи, которые, к слову, не так плохи, как кажутся. Финник романтик, но считает себя циником. Финник считает себя мизантропом, но на самом деле просто не любит, когда слишком много людей в курсе самых пикантных подробностей его личной жизни. Финник думает, что после шестьдесят пятого сезона игр его мать улыбается только тогда, когда смотрит любимое телешоу. Финник думает, что его брат знать его не хочет, но на самом деле младший Одэйр просто не говорит ему «люблю», потому что думает, что и так все ясно. Финник смирился с тем, что для него все потеряно, но Энни знает, Энни верит: он может с этим справиться. Просто не пытается. Просто не хочет.       Энни испепеляет Джейка самым красноречивым взглядом, что тот, ей кажется, даже немного съежился, а если и не съежился, то усмирил свой пыл.       — Если бы с тобой случилось подобное… хм… потрясение… — Джейк не может бороться с любопытством, но взвешивает каждое сказанное им слово, — ты бы опустилась до того, до чего опустился Финник?       Она отвечает не раздумывая. Отвечает равнодушно, но честно.       — Да.       Потому что именно этого сейчас хочет Энни. Ворваться в купе к Одэйру, который наверняка спит похмельным сном, собрать все его пожитки и перепробовать каждый из них. Перепробовать все сорта никотина, пока не начнет задыхаться, перепробовать всю его чудо-траву, пока не потеряет голову. Опустошить все ампулы с прозрачными и цветными жидкостями, пока не найдет ту самую, про которую Джейк сказал, что она дает «самый несравненный кайф», и будет шприц за шприцем вводить ее в свои тонкие, невидимые вены — вводить медленно, растягивая удовольствие, раз за разом, пока эйфория не подхватит ее и не унесет ввысь; пока эйфория не окутает ее полностью, а потом неожиданно сбросит вниз, придавив Энни своей тяжестью, и не сползет, не слезет, пока, не захлебнувшей ей, Энни не закроет глаза, не испустит последний тяжелый вздох и не умрет с дорожками слез на щеках, чтобы потом Финник, который найдет ее бездыханный холодный труп, склонился над ней и, орошая собственными слезами ее лицо, целовал ее соленые щеки, целовал ее синие губы, целовал ее исколотые руки, умолял ее проснуться, но она не проснется, и он будет кричать, он будет истошно вопить, он будет раз за разом прокручивать в голове их последний диалог и чувствовать себя виноватым за то, что не остановил ее, за то, что позволил тому, что помогало ему последние пять лет, убить Энни, его Энни, его маленькую девочку с вечно спутанными волосами и по-детски милым кукольным личиком…       Ее фантазии настолько невероятны, настолько соблазнительны и вместе с тем настолько реальны и настолько возможны, что вот Энни уже вскакивает с места, вихрем проносится мимо всего и всех, кто попадается на ее пути, врывается в другое купе, находит покои Финника и уже роется в сумках, в тумбочках, в шкафах, в карманах его одежды… она бы так и поступила, но на пороге их купе, где Энни уже и забыла, что беседует с Джейком, появляется Одэйр. Почти трезвый. Почти не обдолбанный. Практически бесцветный.       Джейк настораживается. Финник смотрит в пол и молчит. Энни старается сохранять безразличие на лице, но про себя даже радуется его визиту.       — Джейк, правильно? — обращается Финник к вышеназванному. Энни больно оттого, что его голос сух, отстранен, лишен всякого цвета. — Оставь нас, пожалуйста.       Джейк долго сомневается. Смотрит на Энни, будто спрашивает, хочет ли она, чтобы он покинул их. Парень думает лишь о том, что удумал Одэйр и не противозаконно, не аморально ли это. Ему не хочется уходить, ему страшно оставлять Энни наедине с ним, хотя он даже не знает ее. Возможно, все дело в первом впечатлении, которое она оставила о себе: маленькая, хилая девочка, которой даже мешок с продуктами поднять не по силам. Энни знает, что он думает о ней именно это, но молчит. Привыкла. Она спокойно кивает Джейку, давая понять, что лучше ему покинуть купе.       Уже выходя, Джейк одаривает Финника долгим пронзительным взглядом.       Воцаряется тишина. Пустая, холодная, бесцветная. Энни не по себе. Она ждет, что он нарушит эту тишину, но он продолжает держать рот на замке. Даже не смотрит на нее. Вертит между пальцами маленький прозрачный камушек необычной формы, который он, спустя несколько минут тяжелого молчания, протягивает Энни.       Она ошиблась: это не камушек, а обычный стеклянный осколок, отшлифованный морскими волнами. Немного поцарапанный, немного мутный. Пахнет Финником и домом. Форма у него странная. В виде неровного сердца, которое в большом количестве рисуют маленькие дети на самодельных открытках, предназначенных для родителей и тех, кого они любят.       — Когда-то я нашел его на пляже, — хриплый голос Финника раздается неожиданно. — На днях перетряхивал старое добро. Решил подарить тебе потому, что ты любишь подобные вещи. Вещи с историей.       Энни понимает, что тронута его вниманием, потому что после их последнего разговора была уверена, что безразлична и не нужна ему, а все его признания в теплых чувствах — лишь последствия наркоугара и на самом деле ничего не значат.       — И какая же история у этой вещи? — спрашивает она, сокращая расстояние между ней и Финником.       Финник смотрит на нее, и ей кажется, что она впервые за долгое время видит искры у него в глазах.       — Это был день перед моей Жатвой. Мы весь день гуляли по Дистрикту, а потом до заката бегали по пляжу, помнишь? — Энни кивает. Она помнит. — Ты в тот момент отвлеклась — увидела лодку своего отца. Ты щурилась от солнца, громко смеялась и махала ему руками. Я смотрел на тебя, ты была очень милая в том синем сарафане, только лямка вечно слетала с твоего плеча. Тут я почему-то посмотрел вниз, на песок — и вижу: что-то блестит. Ну, думаю, подниму, посмотрю… это он. — Он показывает пальцем на стеклянное сердечко в ее ладони. Он устало и печально вздыхает и говорит следующую фразу:       — Это был последний день, когда я был самим собой.       Финник помнит все события, связанные с Энни. Совсем как Энни трепетно хранит все воспоминания о Финнике — все хорошее и все плохое, что случалось с ней с тех пор, как он вошел в ее жизнь миллионами разноцветных красок. Она помнит каждый оттенок его настроения, его мыслей, его души. Энни верит, что у души есть оттенки, и такой цветной души, как у Финника, еще ни у кого и никогда не видела, да и вряд ли увидит еще. И ей больно, ей тоскливо оттого, что она видит, как гаснут эти несравненные цвета.       Все вокруг бесцветное. Занавески на окнах, за которыми, как вихрь, проносятся бледные равнины и серые пустоши. Скромный сувенир, маленькой стеклянной искоркой поблескивающий в руке Энни. Ресницы Одэйра, длинные, пушистые, словно присыпанные пылью. Слезы, которые стали его постоянным атрибутом, стекающие по гладко выбритому печальному лицу. Даже душа его лишилась всяких красок. Он обесцветился, и это самое худшее, что Энни только видела за всю свою короткую жизнь.       Энни обнимает Финника так крепко, насколько позволяют дрожащие слабые руки. Обнимает, цепляясь ногтями за футболку на его спине, обнимает, утыкаясь носом в его широкую жилистую грудь, обнимает, пока плачет и всхлипывает от страха, от боли, от несоразмерной любви к нему. На нем нет живого места, его душа продана Дьяволу, его тело обезображено, но она все равно видит в нем шедевр и находит этот его шедевр в том, на что никто, кроме нее, не обращает внимание.       — Пожалуйста, Финник. Забудь ненадолго обо всем: о Капитолии, о выпивке, о дури. Забудь и помоги мне. Пожалуйста, Финник… — Энни задыхается от собственных рыданий. — Финник, мне страшно, я боюсь умереть. Я не помню, чтобы мне когда-то было так страшно. Я не справлюсь с этим одна, поэтому прошу… помоги мне… пожалуйста, Финник, пожалуйста…       Одэйр не отпускает ее. Его слезы падают на ее тонкие худые плечи.       — Если ты победишь, то тебя ждет участь страшнее, чем игры, — он осторожно поднимает подбородок Энни и смотрит в ее заплаканные глаза — прекрасные, как свежий зеленый луг. Тень грустной улыбки мелькает на лице Финника, и шепот его еще тише, чем биение сердца. — Но мы что-нибудь придумаем.       Теперь Финник улыбается по-настоящему. Энни словно вернули оторванные крылья. Она смеется. Прерывисто, сквозь слезы, но смеется. Как же она скучала по этой улыбке, как же скучала по этим ямочкам, как же скучала по бриллиантовым искоркам в его бирюзовых глазах. Как же она скучала по тому прежнему Финнику, который, словно после длительной спячки, услышал ее мольбы, почувствовал ее слезы и проснулся, готовый обнять ее и никогда не отпускать. ***       Финник почти не пьет, лишь перед сном позволяет себе всего один глоток виски, иначе сорвется на первом встречном. Финник меньше курит, и Энни снова чувствует давно утерянный запах молочной каши. Финник выбросил всю дурь, все шприцы и все таблетки. Он старается улыбаться, он старается выглядеть оптимистично настроенным, он правда старается делать вид, что все в порядке. Все клюют, но Энни знает, как ему плохо. Энни знает, что ломка сводит его с ума. Она всю ночь не спит, потому что слышит, как в соседней спальне Финник ворочается с боку на бок, как он громко и прерывисто дышит, и словно видит, как он в бессилии хватается руками за голову, покачивается взад-вперед, покрывается ледяным потом, кусает губы и скрипит зубами, не боясь раскрошить их до основания, борется с желанием закричать, пытается считать от одного до ста, чтобы успокоить расшалившиеся нервы, но такая методика не приносит результатов, а потом до крови расчесывает синяки и следы от уколов на запястьях, чувствуя, как шелушится кожа под ногтями; он не спит, не может уснуть, потому что привык засыпать под кайфом, но он обещал, он обещал Энни, он обещал, что выдержит, и продолжает терпеть, продолжает сходить с ума, продолжает ждать неизвестно чего…       На вторую ночь Энни не выдерживает и приходит к нему. Укладывает его голову на подушку, накрывает одеялом, обрабатывает мазью царапины на руках, а затем перевязывает, промокает его горячий лоб влажной тряпкой, потом ложится рядом, положив голову ему на грудь. Она слышит его неспокойное дыхание и бешеный стук сердца, обнимает его, целует его, рисует завитки на его лице, а затем позволяет его губам целовать ее губы, ее шею, ключицы и живот, позволяет его сильным рукам ласкать ее спину, ее грудь, ее тонкую талию и худые бедра. Энни нравится, когда Финник нежно-нежно кусает мочку ее уха, когда его дыхание согревает ее шею, когда пальцы их рук сплетаются, когда он налегает на нее практическим всем телом и продолжает ее целовать, слушает ее взволнованные вдохи без последующих выдохов, чувствует, как ее сердце бьется в груди, подобно птице в клетке; и когда совсем немного раздвигает ее ноги и гладит рукой по внутренней стороне ее бедра, Энни понимает, что ей страшно, она леденеет, пытается оттолкнуть его, пытается всеми силами прекратить его движения, которые с каждой секундой становятся все быстрее и настойчивее, и лишь когда она выкрикивает его имя, Финник как будто просыпается, видит слезы на ее скулах и смахивает их прикосновениями губ, понимая, что зашел слишком далеко, долго рассыпается в извинениях, говорит, что любит ее, говорит, что подождет, обещает, что никогда не причинит ей боль, ложится рядом с ней, обнимает ее и, лишь немного погодя, засыпает, засыпает в ее объятиях и спит до утра, ни разу не проснувшись, даже не увидев ни единого кошмара…       На следующую ночь все повторяется, только Финник ведет себя сдержаннее, но при такой гложущей, пожирающей его ломке это становится все труднее и труднее. Все чаще Энни замечает, что он трясется, как осиновый лист, причем не оставшись наедине с ней или самим собой — он дрожит во время обеденной трапезы с командой подготовки, он дрожит при беседе с Джейком о том, как пережить ночь на арене, дрожит, но не от волнения, когда в последний день тренировок объявляют оценки трибутов (Энни получает крепкую шестерку, что, в принципе, не так уж и плохо). Энни видит это и боится, что он сорвется. Поэтому, если она не на тренировках, они проводят время вместе. Они вместе едят, вместе говорят на разные темы, преимущественно, конечно, о том, как выжить, вместе засыпают. Каждый раз Одэйру все сложнее держать в узде свои животные инстинкты. Лишь в ночь перед играми Энни понимает, что сама этого хочет, и позволяет ему забрать ее, позволяет ему раствориться в ней, позволяет ему все, ведь нет стопроцентной гарантии, что она выберется с арены живой и им дозволено будет хоть еще разок уснуть в объятиях друг друга.       …прежде, чем вывести Энни из Тренировочного центра и посадить на планолет, который доставит ее на арену, Финник останавливает Кресту в коридоре и целует. Целует не так страстно, яростно и опьяняюще, как прошлыми ночами. Целует долго, нежно, как целовал, если бы она просто надолго уехала к тетке в другой Дистрикт. Энни хочет плакать, но держит себя в руках, а Финник выплакал все слезы еще тогда, в поезде, когда поставил крест на ее жизни. Финник старается, Финник верит в нее, Финник надеется, что сможет еще раз ощутить вкус ее губ, услышать ее смех, почувствовать тепло ее тела.       Финник сделает все, лишь бы она выжила. Она — самое ценное, что осталось в его порушенной жизни. Он не может ее потерять.       ***       Финник не отрывает взгляд от огромного экрана, с которого он видит происходящее на арене. Двое крепких профи из Второго против одного лишь Джейка. Парень хитер, силен, изворотлив, но, как бы здорово он ни размахивал мечом, долго не протянет. Острое лезвие задевает плечо соперницы, кровь брызжет маленьким водопадом, и она вынуждена отступить, но ее напарник отступать и не думает. Высокий, коренастый, он на полголовы выше Джейка и мастерски владеет топором.       Финник поджимает губы. Финник напряжен. Финник одновременно рад и одновременно взволнован тем, что не видит Энни. Она где-то здесь, она где-то рядом, уверяет он себя, хотя не помнит, когда последний раз слышал пушечный выстрел.       Девушка возвращается в строй и ножом наносит удар по вооруженной руке Джейка. Он кричит, но продолжает сражаться, и силы его угасают с каждой секундой, но он держится, он пытается, он надеется, что сможет…       Топор обрушивается на его незащищенную шею, и он падает. Точнее, падает его тело. Без головы.       Одэйр морщится, когда слышит пушку. И вскакивает, когда слышит ее крик.       Вон она, вон там, за раскидистым дубом. Кричит, как обезумевшая. Пустые безжизненные глаза Джейка смотрят на нее.       Профи ее замечают и, как будто забыв о ранах, направляются в сторону огромного дерева.       — Не стой, Энни! Беги, беги оттуда! Беги, черт возьми! — вопит Одэйр экрану. Вопит громко, вопит яростно, вопит от страха, вопит на последнем издыхании. Так страшно ему еще никогда не было.       Креста словно слышит его и бросается глубоко в лесную чащу. Профи — за ней. Наступают ей на пятки. Топор летит ей в спину, рассекает воздух, и лишь в последний момент она отскакивает, и лезвие оружия вонзается в землю, где только что ступил ее ботинок. Она бежит, бежит так быстро, насколько может, но этого не хватает. Она замедляется. Профи все ближе. Тридцать метров, двадцать метров, пятнадцать метров…       — Энни!       …экран гаснет.       Финник не понимает, что происходит. От потрясения, ужаса и пожирающего гнева, с громким воплем на устах, он бросает в погасший экран пустую бутылку из-под эля. Тяжело дышит, хватается руками за голову, затем берется раскидывать всю мебель вокруг себя. Диванные подушки, как разноцветные снаряды, летят в закрытые окна, оба кофейных столика оказываются на полу, книги с полок падают вниз, стеклянный стеллаж разбивается вдребезги. Финник кричит, орет благим матом, проклинает распорядителей игр, проклинает профи и весь Второй Дистрикт, проклинает каждую живую и мертвую душу в Капитолии и во всем Панеме, проклинает Энни, проклинает себя, а потом, когда кричать больше нет сил, оседает на пол, расчесывает синяки на руках, мечтая хотя бы о самой маленькой дозе морфлинга, орет, словно его режут, а затем слезы катятся по его бледному осунувшемуся лицу…       — Это все они. Они, это все они! — он тычет пальцем в разбитый телевизор. — Они, они вырубили трансляцию, они хотят, чтобы я этого не видел, они хотят, чтобы я чувствовал боль, они хотят убить ее!..       Мэгз присаживается рядом с рыдающим Одэйром и по-матерински осторожно приподнимает его подбородок, смотрит в затуманенные бирюзовые глаза, смахивает слезы с его щек и легко целует в лоб. Губы Финника дрожат, он громко всхлипывает, руки его не слушаются, тело словно парализовало.       — Финник, милый. Ты уверен, что экран вырубился не случайно?       Он несколько раз судорожно кивает.       — Правда? А разве им не выгодно, чтобы ты наоборот видел, как умирает Энни?       Финник не сразу понимает смысл ее слов, а когда до него доходит, чувствует, как внутри него разгорается пламя. Он громко и часто дышит, как если бы у него случился приступ астмы или неистовой, сжигающей все вокруг ярости. Ладони самопроизвольно сжимаются в кулаки, Одэйр вскакивает с места. Его трясет от ломки, трясет от ненависти, трясет от боли, трясет от желания обрушить кулак на чье-нибудь лицо, желательно, если это будет главный распорядитель игр.       Он не соображает, он не думает. Он покидает номер и, ведомый инстинктами, быстрыми шагами идет в сторону ординаторской…