Colors of soul

Everything is grey: His hair, his smoke, his dreams And now he's so devoid of color He don't know what it means...

      — Финник!       Энни ожидает, что хозяин дома отзовется, а до тех пор продолжает громко и настойчиво стучать в дверь.       В ответ только шум дождевых капель, разбивающихся об асфальт.       Энни плотнее укутывается в светло-серый дождевик, как будто это поможет согреться, и про себя поминает Одэйра самыми грязными словами, которые только знает. Стоять на крыльце, обдуваемом ветрами, да еще под дождем, и выжидать, когда же ее пустят в дом — не лучшая прерогатива для нее.       Она продолжает стучать и выкрикивать его имя, и с каждым разом оно звучит все более зло, все более раздраженно и все более устало. Лишь когда до Энни наконец доходит, что Финник не откроет дверь, она негодующе топает ногой, вдыхает прохладный воздух, пытаясь усмирить бушующую ярость, комом нарастающую в груди, и произносит, больше обращаясь к себе, нежели к Одэйру:       — Я хотела с тобой по-хорошему, но, видимо, по-другому с тобой просто нельзя, — и достает из кармана ключ. Дубликат, полученный хитростью, на особые случаи. Этот случай как раз к таким относится.       Она отпирает дверь, заходит в дом — и чувствует, как завтрак просится наружу. Энни была здесь всего лишь однажды, но этого хватило, чтобы запомнить дом совершенно другим — теплым, умиротворенным, быть может, тоскливо серым от того, что хозяин так редко и так ненадолго здесь оставался, и пахло здесь уютом. И что теперь? Небывалое зловоние. Воздух пропитан запахами пыли, пота, несвежего белья, крепкого алкоголя, сигарет и медицинских препаратов. Натянув на нос воротник свитера, Энни птицей подскакивает к окну и открывает форточку, желая вдохнуть свежесть осеннего дождя и заодно позволить ей проникнуть в темный одинокий дом.       Энни застает Финника за кухонным столом, окруженный пустыми бутылками из-под коньяка, рома, абсента и других спиртных напитков, о названиях которых Энни даже не знала ранее. Спит в засохшей луже собственной блевотины, словно позабыл о своей врожденной брезгливости, и как будто не дышит. Энни замечает наполовину пустой шприц во взбухшей вене на его правой руке. Подозревая самое страшное, она подхватывает со стола пустую кружку, несется к кухонному крану, наполняет ее холодной водой и опрокидывает Одэйру на голову.       Результат не заставляет себя долго ждать. Финник резко поднимает голову, словно просыпается после долгого и мучительного кошмара, и часто-часто дышит. Глаза подернуты пеленой дурмана, из-за головокружения он не может сфокусировать взгляд на какой-либо одной детали. Наконец он восстанавливает привычный темп дыхания. Лениво моргает — изображение все равно плывет, но это не мешает ему разглядеть наполовину полный шприц. Он тянется к нему, как к спасительной шлюпке, но Энни быстрее: одним ловким движением она вытаскивает шприц из его вены, бросает на пол и давит. Давит, словно противного, выползшего из-за раковины таракана, несколько раз с силой обрушивая на него сапог. На светло-коричневом ковре появляется радужное пятно.       Очевидно одно: он не просыхает с тех пор, как после очередной отлучки вернулся из Капитолия. Финник пьян в стельку и обдолбан настолько, что не понимает сути происходящего. Что вообще ничего не понимает. Просто смотрит на Энни пустым взглядом и как будто не узнает ее. Голова его трещит по швам, словно кто-то сидит внутри нее и огромным молотом ударяет по стенам черепной коробки; глаза сами собой закрываются, и Финник борется с позывом упасть, сраженный похмельным сном; набухшие вены на его руках превращаются в ветви дерева, выжженного лесными пожарами, а образ Энни, с упреком, но все же больше со страхом взирающей на него, кажется ему таким невероятно далеким, что он тянет к ней руки, как будто желает убедиться, настоящая она или нет.       — Ты что… ангел? — Одэйр еле волочит языком и не соображает, что говорит.       Энни перехватывает его руки и хорошенько встряхивает.       — Нет, не ангел. Просто озлобленная девушка, которая хочет, чтобы ты поднялся на ноги, — оставаться твердой стоит ей больших усилий.       Словно разочарованный ее ответом, Финник отворачивается и смотрит на бутылки вокруг себя.       — Подай сигареты. Там, на столике.       — Нет.       Финник морщится, словно от пощечины.       — Это еще почему?       Возможно, Энни все же даст ему пощечину. Щедрую такую, может даже не одну.       Энни надоело постоянно задаваться вопросом, откуда он берет дурь и почему никто, кроме неё, как будто не пытается помешать процессу его самоуничтожения, который с каждым разом приобретал все новые и новые, более стремительные и пугающие обороты. Энни надоело все чаще слышать в новостям о скандалах, в которые он оказывался ввязан из-за «бунтарства, вызванного алкогольным опьянением», на вечеринках высокопоставленных людей Капитолия, а ведь, как известно всем, на капитолийцев не наорешь — сразу получишь хорошенькую оплеуху от людей свыше, глядишь, даже от самого президента. Энни надоело всякий раз при встрече с ним чувствовать тошнотворный запах курева, которым пропахла его одежда и волосы. Энни надоело беспомощно наблюдать за тем, как тот свет, которым Финник ослеплял все и всех вокруг; тот свет, который был теплее солнечного; тот свет, который она так любила; тот свет, который даровал ей радость, угасает с каждым днем. И она боится. Боится, что он, подобно синему огоньку на тонком фитильке свечи, угаснет совсем.       — Расскажи почему.       — Что — почему?       — Почему это с тобой происходит? Почему каждый раз, возвращаясь из Капитолия, ты напиваешься до чертиков и накачиваешь себя опиатами, амфетаминами и прочей дурью со сложными названиями? Что ты вообще делаешь в Капитолии? — вопросы один за другим срываются с губ Энни, но Финник отмахивается от них, как от стайки назойливых мошек.       — Потом расскажу.       Энни поджимает губы.       — Твое «потом» продолжается уже пять лет.       Финник молчит, сжимает ладони в кулаки, до боли впиваясь ногтями в огрубевшую кожу. Изо всех сил старается оставаться спокойным…       — Тебе самому не противно? Разве такое поведение — это обязательный атрибут золотого мальчика?       …и не выдерживает. Одэйра передергивает на ее словах. Он вскакивает со стула, словно ужаленный.       — Не смей меня так называть! — рычит он, и в его глазах можно прочесть все, что угодно. Лютую ярость. Боль раненного зверя. Истинное безумие.       Девушка отскакивает, а потом замирает. Энни его боится. Он пьян, он неуклюж, он не в себе, но по-прежнему силен и по-настоящему огромен. По сравнению с миниатюрной, хрупкой Энни он кажется гигантом, которому ничего не стоит дунуть на нее, и она рассыпется, словно песочная статуя. Энни страшно. Энни больно. Энни горестно. Ведь это чудовище, которое сейчас нагоняет на нее дикий ужас — Финник. Ее Финник. Тот мальчик, у которого душа ярче, чем любая радуга.       Только она не видит, какого цвета его душа сейчас.       Энни наконец-то овладевает собой. Она хватает Финника за ворот серой рубашки, поворачивает его на девяносто градусов. Не отпуская ведет вперед, словно танцует. Видит промелькнувшее удивление в его поблекших глазах. И толкает на диван — тот скрипит, сетуя на обрушенную на него тяжесть.       Энни зла. Энни обижена. Энни хочет ему помочь, но не знает как.       Она возвращается на кухню, чтобы найти аптечку — следы от уколов на руках Финника не дают ей покоя.       — Серьезно, Финник. Каждый раз, когда я прихожу, я застаю тебя в таком состоянии. Знаешь, как это действует на нервы? Очень действует на нервы, — она не уверена, что Финник ее слушает, но продолжает говорить. — И знаешь, почему? Потому что я не знаю, что с тобой происходит и почему, — черт, да где же эта аптечка? — Ты как будто забыл все. Свои мысли, свои принципы, свои мечты. Я знаю, что это ты, но в то же время кажется, что передо мной совершенно незнакомый мне человек. Это меня очень пугает, — да где же!.. ах, вот она. Наконец-то. Энни немного приободряется и берет кейс с медицинским красным крестом. Открывает и ищет дезинфицирующие спиртовые салфетки. Находит. Оборачивается — и понимает, что права.       Финник ее не слушает. С выражением безучастности и безразличия выкуривает сигарету. Дым медленно поднимается вверх и, рассыпаясь, рисует причудливые узоры в воздухе.       — Ты можешь хотя бы сделать вид, что слушаешь? — устало и озлобленно, почти переходя на крик, заявляет Энни.       Одэйр вызывающе равнодушен.       — Зачем? Ты же слушаешь только себя.       Она ненавидит, когда ей хамят. Но сейчас ее ненависть вкупе с ее болью. У Энни щемит в груди от того, что оскорбления на ее счет срываются с его губ.       Она не выдерживает и делает решительный шаг вперед, вырывает сигарету изо рта Финника и влепляет ему нехилую затрещину. Щека вмиг опухает, заливается красным цветом. Появляется маленькая царапина, оставшаяся от ногтей Энни. Пусть стилисты помучаются, злорадно усмехается она.       И тут Финник разражается хохотом. Мерзким, противным, наркоманским хохотом. Энни хочется заткнуть уши, чтобы этого не слышать. Тот Финник, которого она знала, так не смеется. Смех Финника, которого она знала раньше, был игристый, жизнерадостный, заражающий. Смех Финника, который сейчас сидит перед ней, заставляет все внутри содрогнуться от ужаса.       Энни морщится, как от головной боли, не выдерживает и прикладывает ладони к ушам, при этом не бросая зажатую между пальцами сигарету.       Хохот постепенно сходит на нет, и Финник начинает говорить.       — Энни… глупая, наивная Энни. Кто ты вообще такая, чтобы заявлять мне, как должен вести себя победитель, если ты даже им не являешься? Проблема в том, что твое представление о том, как должен вести себя победитель, держится на сказках, далеких от суровых реалий. Собственно, что ты знаешь о победителях, кроме того, что они сильны, хитры и благодаря этим качествам спасли свою жизнь? Ты думаешь, что игры заканчиваются со смертью двадцать третьего трибута, но это не так. Для победителя игры никогда не заканчиваются. Они будут продолжаться до тех пор, пока ты не сдашься. Но ты ведь не сдашься, потому что на кону жизни тех людей, которые тебе небезразличны.       Энни молчит, словно заколдованная. Финник продолжает, и в голосе его слышится неподдельная горечь:       — Ты хочешь знать, что со мной, Энни? Хочешь знать, почему ты больше не видишь того прежнего Финника, который бегал с тобой по пляжу и мечтал о морских странствиях под знаменем пиратов? Так вот, знай: тот Финник остался на арене. А Финник, что сейчас перед тобой — товар. Кукла, выставленная на аукционе и по воли кукловода ожидающая того, кто заплатит самую высокую цену. Игрушка, созданная для похотливых утех. Проститутка, вытраханная во все дыры!       Энни прикладывает ладонь ко рту, чтобы не запищать. Ее пугает откровенность Одэйра, ее пугает то, что она не видит в его словах ни намека на ложь. Он дрожит, он сжимает кулаки, он нервно притоптывает ногой…       Он поднимает голову — и она видит слезы в его глазах.       — Энни… ты не представляешь, как я хочу повернуть время вспять. Я готов отдать все, лишь бы вернуться назад и позволить тому недомерку-профи убить себя. Все, понимаешь, все?! Но нет, я дурак, я держался за это чертово желание выжить, держался за лиану, которая оказалась ядовитой змеей! И самое ужасное, что я позволил себе пригреть эту змею под боком, иначе она меня укусит. Теперь ты, Энни, понимаешь, почему я так часто пропадаю в Капитолии? Теперь ты понимаешь, что прежнего Финника больше нет, и на его месте вот это чучело зверя? Теперь ты понимаешь, почему я всеми способами пытаюсь забыться хоть на мгновение? Теперь ты понимаешь?!       Финник не владеет собой и начинает рыдать. Его рыдания смешиваются с наркотическим угаром. Он смеется и плачет одновременно, совершенно не стесняясь присутствия Энни.       А Энни словно окаменела. Она не знает, что делать; она не знает, что говорить; она не знает, что думать. Признание Финника выкачало из нее весь воздух. Только сейчас она поняла, что «золотой мальчик» — не комплимент, как она считала ранее, а проклятие. Она замечает в руке сигарету, почти полностью догоревшую, но, вместо того, чтобы потушить, протягивает ее Финнику. Он берет ее дрожащими, мокрыми от слез пальцами и делает единственную, последнюю затяжку.       Энни садится рядом с ним. Энни молчит. Энни пытается понять то, что только что услышала. Финник выкуривает вторую сигарету и лишь иногда всхлипывает.       Все вокруг серое. Небо за окном, рыдания которого обрушиваются на Дистрикт ледяным дождем. Дождевик Энни, который она не удосужилась снять, и измятая рубашка Финника. Дым от его сигареты, неровным волнистым облаком повисший над ними. Несколько волосков во взъерошенной бронзовой шевелюре Одэйра, которые заставляют Энни в очередной раз ужаснуться. Его мечты, которые Капитолий щедро полил растворителем и лишил всяких красок, оставив только серый цвет.       — Энни, — охрипшим голосом произносит Финник, — я устал. Устал от людских разговоров, устал от их шума. Устал от вспышек камер, устал позировать и фальшиво улыбаться. Устал чувствовать себя использованным. Сейчас я буквально обнажаю свою шею и мечтаю об удушье. Но старый король, восседающий на троне, велит мне держать рот на замке.       Энни не может взглянуть на него без жалости. Сейчас, именно сейчас, перед ней все тот же Финник, которого она знала. Просто Финник повзрослел. Финник выиграл Голодные игры. Финник стал жертвой ради спасения близких. Финник стал уязвимым.       Она никогда не понимала, почему люди так стыдятся этого чувства. Чувства жалости. Люди не виноваты в том, что, боясь потерять что-то ценное, идут на безумные поступки; не виноваты в том, что непредвиденные обстоятельства заставляют их упасть; не виноваты в том, что испытывают боль, и в том, что не могут справиться с ней в одиночку. Не виноваты в том, что к жизни не прилагается инструкция по эксплуатации.       — Как ты это терпишь? — Энни наверняка знает ответ, но все равно спрашивает.       Финник кивает на свои руки, покрытые многочисленными уколами от шприцев, и вертит между пальцами дымящуюся сигарету.       — Противно, согласен. Но другого способа я не знаю. Теперь только под кайфом я чувствую себя счастливым.       Неожиданно и для Финника, и для себя самой, Энни вырывает сигарету из его рук, подносит ко рту, вдыхает в себя никотин… и заходится в приступе кашля. К горлу подступает ком противной желчи, глаза наполняются слезами, во рту остается неприятный привкус.       — Нет! — Финник хватает сигарету, бросает ее на пол и давит тяжелым ботинком. — Не надо.       — Неужели у тебя действительно не осталось ничего, кроме выпивки, курева и игл, что делает тебя счастливым? — хрипит Энни, пытаясь отдышаться.       Финник молчит. По глазам видно, что он почти протрезвел.       Он накручивает себе на пальцы ее мягкие, иногда с секущимися концами локоны. Берет ее руку в свою и замечает сильно отросшую кутикулу на ногтях. Затем осторожно гладит по тонким запястьям с редкими, почти бесцветными волосками. Финник смотрит на Энни и понимает, что не может оторвать от нее взгляда. Ни грамма косметики. Сама естественность. Красота в простоте и мелких изъянах внешности. Чистота, невинность, неприкосновенность в сочетании с жизнелюбием и добрым сердцем. Идеальна.       — Вообще-то, есть, — после долгой паузы выдыхает он. — Ты.       В зеленых глазах Энни мелькает удивление.       — Помнишь тогда, после моей Жатвы, ты меня поцеловала?       Энни кивает, слегка удивленная. Из-за его кардинальных изменений за последние годы она думала, что он, несмотря на то, что обещал, все же забыл об этой формальности. Но он помнит. И вряд ли когда-нибудь сотрет это воспоминание из памяти. Даже под страхом смерти.       — Знаешь, о чем я жалею? Что это был наш единственный поцелуй.       Он говорит это легко, искренне, с сожалением, как будто бы на одном дыхании. Но внезапно его глаза, до этого просветлевшие и сияющие, наполняются ужасом. Словно он вспомнил что-то страшное, что-то, заставляющее боязливо трепетать, что-то такое, что запрещало ему говорить эти слова вслух.       — Черт, — выдыхает он испуганно, — черт, черт, черт! Что я сказал? Зачем я сказал? Что я, черт возьми, наделал?! Пустоголовый кусок дерьма! Что я наделал?!       Бранные слова одно за другим срываются с его дрожащих губ. Финник поднимается с дивана и неровными шагами отмеряет комнату. Он все еще покачивается, но теперь больше от овладевшего им безумия, нежели от алкоголя; запускает пальцы себе в волосы, бешено крутит головой, словно надеется свернуть себе шею. Его сумасшедший взгляд блуждает по стенам, по потолку, по кухонным полкам и тумбочкам, как будто он ждет, что там его поджидает огромный волкообразный переродок с зубами-бритвами, когтями-вилами и глазами-огоньками, готовый разорвать его на мелкие кусочки. Он роняет мебель, попадающуюся под руку, скидывает со стола пустые бутылки, которые разбиваются о пол, прерывисто дышит и кричит, подобно банши.       Финник в ужасе. Энни в ужасе. Воздух пахнет ужасом.       — Что я наделал?! Теперь они знают, теперь они все знают!       — Финник, успокойся! — пытается перекричать его Энни. — Успокойся! Кто и что знает?       — Они знают! Они повсюду. Их глаза, их уши, повсюду! — он роется руками в куче стеклянных осколков, из-за чего ладони его покрываются свежими порезами. — Они наблюдают за каждым моим шагом, знают, что я делаю, знают, что я говорю, знают, что я чувствую! И они это используют! Энни, ты понимаешь? Теперь они знают!       — Финник!       — Они знают о тебе! Знают о нас! Гребаный ублюдок! Это все из-за меня! Они убьют тебя! Потому что они знают. Потому что они слышат, что я говорю. Они убьют тебя, они…       Финник хватается рукой за сердце и оседает на пол. У него неподдельный приступ паники. У него паранойя. Он видит, как стены давят на него, словно желают обрушиться на него и похоронить заживо. Он слышит, как быстро-быстро колотится его сердце, словно оно хочет, прошив насквозь его грудь, вырваться наружу. Он чувствует, что не может дышать, он чувствует себя выброшенным на берег китом, издыхающим от зноя. Его знобит, его тошнит, ему кажется, что все вокруг меняется, все вокруг неестественное, все вокруг жаждет, чтобы он задохнулся, чтобы он подавился и чтобы он умер от пожирающего его страха.       Энни опускается на колени и обхватывает руками бледное лицо Одэйра. Она не владеет собой, ее глаза наполняются слезами; она умоляет Финника успокоиться, напоминает ему, как дышать, просит его сделать ровный вдох и ровный выдох, чувствует солоноватый запах крови и замечает осколок, который он сжимает в кулаке, вырывает его и бросает далеко в сторону, продолжает кричать на него, точно безумная, кричит, плачет, поливает бранью, кричит, плачет…       — Одэйр, твою мать, дыши! — орет она так, как будто ее режут, и целует его сухие, трепещущие губы. Чувствует его слабость, чувствует вкус никотина и коньяка. Чувствует нарастающее в животе тепло.       Он замирает. И лишь его кровавые руки трясутся, как при остром паркинсонизме.       Энни нехотя отстраняется и разглядывает изумленное, измученное лицо Финника. С моря в его глазах как будто сошла беспроглядная пелена тумана, и она снова видит яркие краски. Легкая щетина на подбородке и щеках приятно покалывает подушечки пальцев. Бледно-синие губы все еще дрожат. На ресницах замирают слезы.       — Энни… они… они могут убить тебя. Они могут убить тебя, потому что я позволил себе открыться. Теперь они знают. Они…       Энни целует его снова, на этот раз совсем невинно, так легко и невесомо, словно на губы Одэйра упало перышко. Она плачет, она всхлипывает, она гладит его лицо и рисует на нем незамысловатые завитки. Слезы Энни падают на острые скулы Финника.       — Замолчи, — еле слышно шепчет она и падает ему на грудь. Он обнимает ее так крепко, словно боится отпустить. Вдыхает запах морской пены и песка на ее волосах. Проводит руками по спине, оставляя кровавые следы на ее дождевике, который только сейчас узнал.       — Ты его носишь, — Одэйр совсем чуть-чуть улыбается. Почему-то такая мелочь, как ношение Энни его дождевика, действует на него успокаивающе.       — Теперь из-за меня ты в опасности…       — Заткнись, — ворчит она ему в рубашку, смыкает руки на его спине и надолго замолкает. Она не хочет слушать ничего, кроме стука его сердца.       Небо за окном продолжает плакать.