Подкидыш

***** Хюррем вернулась в Манису через несколько дней после того, как случилась история с отравленным кафтаном. Теперь на душе у неё было ещё тяжелее, чем до отъезда в столицу - она почувствовала, что могла безвозвратно потерять Сулеймана, это была бы её вина, и эта мысль выжигала её сердце болью. Конечно же, султан мог и кому-то другому приказать обработать кафтан, и тогда она вообще ни о чём не узнала бы, но эта мысль нисколько не утешала. Раньше мысль о том, что Сулейман есть, живёт, смеётся, приносила ей успокоение, теперь же, когда она едва не лишилась и этого, жизнь утратила все краски. Она ехала и не знала, как посмотрит ему в глаза, что скажет, как объяснит... Поверит ли он, что она не хотела ему зла? Поймёт ли? Едва успела рыжеволосая выйти из кареты, как к ней тут же подбежала Хатидже и, крепко обняв её, зачастила: - Хюррем! Ты вернулась, слава Аллаху! Уберегла всех нас от такой беды! Идём скорее, Сулейман сейчас у Валиде, мы все тебя заждались! Хатидже не заметила печали в глазах сестры. Пока они шли в покои Айше Султан, она что-то рассказывала, бурно жестикулируя, но Хюррем почти не слушала её, занятая мыслями о предстоящей встрече. Наконец, девушки вошли в комнаты, и рыжеволосая увидела Хафсу. Она сидела, опершись на подушки, и что-то вполголоса говорила сидевшему рядом Сулейману. При виде матери сердце Хюррем немного успокоилось, а на лице появилась улыбка. - Матушка! – нежно произнесла она и подалась вперёд. - Хюррем, девочка моя! – радостно сказала Айше, вставая. Её лицо так и светилось от радости. – Как я рада, что ты здесь! Рыжеволосая поцеловала руку матери и смущённо посмотрела на Сулеймана. - Хюррем, моя дорогая сестра! – радостно произнёс он, - Я счастлив, что ты снова с нами! Никуда больше не уезжай, ты должна быть рядом со мной. Теперь я обязан тебе жизнью! - Я просто исправила свою ошибку, - тихо ответила Хюррем и опустила глаза. - Ошибку? О чём ты говоришь? - Там, во дворце, Повелитель призвал меня и показал кафтан. Сказал, что чтобы ткани оставались такими же прекрасными, их нужно постоянно обрабатывать и дал пузырёк… Сказал, что хочет, чтобы это сделала я… Я не знала, что внутри, лишь была рада вниманию того, кто так упорно не желал быть моим отцом… Эти нарывы на моих руках – следы яда. Я заметила их и побежала к лекарю, но у двери султанских покоев остановилась и услышала, как Повелитель говорил аге, что молодой лев всегда убивает старого, таков закон, а он не может этого допустить, поэтому и посылает сюда этот кафтан со смертью… Я немедленно написала Валиде и вот… Простите меня… Хюррем не выдержала и разрыдалась, закрыв лицо руками. С минуту присутствующие пытались осмыслить услышанное, а затем Сулейман сказал: - Не плачь, Хюррем, твоей вины здесь нет. Не сделала бы ты – сделали бы за тебя. Пойди к себе в комнату, отдохни с дороги. Хатидже, проводи её! Хатидже подхватила Хюррем под руки и увела, а в покоях Айше Султан повисло молчание, которое она нескоро решилась нарушить. - Сынок? - Как, матушка, как?! – с негодованием произнёс Сулейман. – Мало того, что мой родной отец хотел моей смерти, так он ещё и Хюррем в это втянул! Неужели после этого он будет спокойно смотреть мне в глаза? Разве такое возможно? ***** В эту ночь Хюррем долго не могла уснуть. Казалось бы, всё хорошо, её ни в чём не винят, но на душе у неё становилось всё тяжелее. Теперь она не сможет уехать и забыться. Да и здесь она не чувствовала себя дома. Когда, наконец, ей удалось задремать, она снова увидела уже давно знакомый сон, который посещал её каждую ночь и объяснения которому девушка не могла найти: она снова бежала по залитому солнцем лугу, смеясь, а чей-то нежный, чистый голос по-прежнему звал неизвестную Александру, но сегодня кроме этого имени Хюррем услышала и песню, которую пел всё тот же нежный голос: Ой у гаю, при Дунаю Соловей щебече. Він же свою всю пташину До гніздечка кличе. Ох-тьох-тьох і тьох-тьох-тьох Соловей щебече. Він свою всю пташину До гніздечка кличе. Ой ю гаю, при Дунаю Там музика грає. Бас гуде, скрипка плаче, Милий мій гуляє. Ох-тьох-тьох і тьох-тьох-тьох Там музика грає. Бас гуде, скрипка плаче, Милий мий гуляє. Ой у гаю, при Дунаю Стою самотою. Плачу, тужу, ще й ридаю Милий за тобою. Хюррем слушала, как заворожённая, и проснулась с последней строкой. Удивительно, но на душе её было очень тепло и спокойно. Тогда она и приняла очень важное решение. ***** На следующее утро, едва успев позавтракать, Хюррем отправилась в покои Айше Султан. - Хюррем, доченька, проходи, - тепло поприветствовала дочь Хафса. - Матушка, мне нужно поговорить с Вами… - Слушаю, мой птенчик, что такое? - Я знаю, что мой вопрос сделает Вам больно, Валиде, и тем не менее, должна задать его… Когда Вы нашли меня ещё маленькой, не осталось ли никакого знака о том, кем я была и откуда? Айше побледнела и тихонько охнула. Она не ожидала такого вопроса, не была к нему готова. Что подвигло Хюррем на это, какая печаль терзает её душу? «Будь с ней честна, не лукавь, если есть, что сказать!» - неожиданно вспомнила Хафса слова Гюльбахар Султан и, собравшись с духом, ответила: - Осталась всего одна вещь… - с этими словами госпожа встала, достала из ближайшего шкафа шкатулку, извлекла оттуда медальон, что обнаружила когда-то в той самой корзинке, и молча протянула дочери. Она не знала, почему хранила его все эти годы, много раз хотела выбросить, но не смогла. Хюррем внимательно осмотрела украшение, бережно открыла его и извлекла записку. «Я люблю тебя, доченька…», - прочла она и застыла. Это было написано на русском. Так вот почему Айше так упорно учила её этому языку… Из глаз Хюррем полились обильные слёзы, но она словно не замечала их, и продолжала сидеть неподвижно, не успевая за нахлынувшими мыслями. Кто написал это? Её настоящая мать? Но как она оказалась здесь, если те земли так далеко? Что случилось? И где место её, Хюррем, если здесь несмотря ни на что она чувствует себя чужой? Так много вопросов, и почти нет ответов… Способ узнать только один… Хюррем собралась с духом и сказала прерывающимся голосом: - Матушка, я прошу Вас… Отпустите меня на Родину…