Подкидыш

***** Дворец в Манисе. Начальник дворцовой стражи старался как мог, нещадно гоняя своих людей во все уголки главного санджака, но все усилия оказались напрасными: на след Хюррем Султан напасть не удалось. Готовый к худшему, раб отправился к шехзаде и доложил ему об отсутствии результатов, готовясь лишиться головы за такие известия. Какова же была его радость, когда шехзаде даровал помилование, наказав не прекращать поиски! Начальник стражи вышел из золотых покоев вне себя от счастья, однако, он не мог не заметить, что сын Повелителя за эти несколько дней очень изменился: стал более угрюм, холоден, задумчив. Госпожу непременно нужно найти... В это же самое время Хатидже сидела в своих покоях с вышивкой в руках, но так к ней и не притронулась. На сердце юной госпожи было очень тяжело, и она лишь периодически тяжело вздыхала, не в силах развеять окутавший душу туман тревоги и печали. Приход Бейхан заставил её очнуться и поднять глаза. Хатидже сразу заметила, что сестра очень взволнована и её сердце тревожно забилось в ожидании тревожной вести. - Что такое, Бейхан? На тебе лица нет! - сказала Хатидже, откладывая вышивку и освобождая сестре место рядом с собой. - Что-то о Хюррем известно? Что-то плохое? - Нет, Хатидже, о ней нет никаких новостей. Из уст Хатидже вырвался вздох облегчения. Что же, отсутствие плохих вестей - это уже хорошо. - Надо же, - заговорила она несколько минут спустя. Всё так изменилось за эти дни... И Хюррем нет, и Ибрагим уехал... Брат так милостив, что отпустил его в Паргу, чтобы он смог найти семью, и когда Паргалы вернётся, непонятно... Я так тоскую, Бейхан... А ведь Хюррем так нам помогала, она была ангелом-хранителем нашей любви... Как ты думаешь, она вернётся? Бейхан сделала вид, что не расслышала вопроса. Для неё эта тема была слишком тяжела, к тому же, на душе был ещё один тяжкий груз, от которого она хотела поскорее освободиться и, наконец, решилась: - Хатидже, я... Пришла сказать тебе... Я слышала, как наша матушка говорила вчера с братом. Повелитель прислал письмо, в котором сообщил, что тебя пора уже выдать замуж. Тебя обручат с Искандером Пашой, вторым визирем… Новоиспечённая невеста была так поражена, что, ещё не до конца осознав поразившую её новость, заговорила быстро и сбивчиво, постепенно срываясь на крик: - Что?! Искандер Паша?! Но, как такое возможно, ему ведь далеко за шестьдесят! О, Аллах, за что же так со мной, в чём я виновата? Ибрагим… Я должна быть только с Ибрагимом и скорее умру, чем кто-то кроме него коснётся даже моей руки! Нет! Со мной не могут так поступить, нет!!! Бейхан обняла бьющуюся в истерике сестру и крепко прижала к себе. Она решила ничего не говорить – любые слова утешения звучали бы сейчас очень глупо, поэтому она просто гладила Хатидже по голове, давая ей выплакаться и терзая сердце горькими мыслями о том, что её, возможно, в скором времени постигнет та же печальная участь. ***** Могучие морские волны несли Хюррем всё вперёд и вперёд навстречу неизвестности. Много часов простояла она на палубе небольшого корабля, глядя на горизонт и размышляя о том, что её ждёт. Эти мысли были подобны морским волнам: то тихие и мягкие, нагоняющие страх и вызывающие непреодолимое желание вернуться домой, к приёмной семье, то мощные, строптивые и решительные, посещающие гораздо чаще и призывающие принять то, что ждёт впереди, какой бы суровой не оказалась эта правда. Абдула Эфенди пристально следил за этими переменами в её настроении и постоянно старался чем-то занять. Он проникся тёплым, почти отеческим чувством к своей подопечной и постоянно рассказывал ей разные истории, которых, как оказалось, он знал великое множество. А говорить он умел мастерски, чётко описывая всё до самой мелкой детали и при этом постоянно держа в счастливом ожидании того, что же будет дальше. Пожалуй, он был её единственным добрым другом на этом корабле – остальные присутствующие смотрели на неё косо, а некоторые матросы и вовсе бросали неприкрыто наглые, полные похоти взгляды, что заставляло рыжеволосую сжиматься в комок и надолго запираться в своей небольшой каюте. Однако, тронуть её никто не решался после того, когда один из мужчин в тот день, когда они едва отплыли от берега, начал делать ей грязные намёки, а услышавший это Абдула разгневался и, схватив наглеца за рубашку, бесцеремонно выбросил его за борт. Это стало для всех членов экипажа хорошим уроком. Когда изнурительное плавание, наконец, подошло к концу и пришло время продвигаться дальше по суше, для чего Абдулла Эфенди нанял лошадей и неким подобием кареты, совсем не такой, к каким Хюррем привыкла, её душу снова сковали сомнения и страх. Она была как никогда близка к цели, и вот теперь должна узнать всё, что так томило её все эти годы, а эта правда может оказаться непомерно горькой… Она ехала, забившись в экипаж, словно напуганный зверёк и даже изредка не выглядывая, чтобы хотя бы рассмотреть окружающий пейзаж. Наконец, и этот участок пути остался позади. Когда рыжеволосая вышла и жадно вдохнула свежий воздух, Абдула Эфенди подошёл к ней и произнёс: - Ну, вот и всё, дитя. Здесь мы должны расстаться. Видишь, там вдали чернеют домики? Иди прямо и придёшь в то самое селение. Я не последую за тобой, прости – мне не выдержать тех воспоминаний… Я сделал для тебя, что мог, и всегда помогу, если тебе нужно. Быть может, когда-нибудь я и искуплю свою вину за то, что участвовал в том злодействе… - Ты спас мне жизнь. Я в неоплатном долгу перед тобой, Абдула Эфенди. Я знаю, что ты и так уже сделал для меня слишком много, но, будь так добр, отнеси это письмо во дворец, моей матушке. Она должна знать, что у меня всё хорошо… Но не говори лишнего. - Я передам. Непременно, - Абдула взял письмо и отечески обнял Хюррем. Затем резко выпустил её и уехал прочь. Он не хотел, чтобы девушка видела его слёзы. ***** Хюррем пошла прямо и поймала себя на мысли о том, что уже видела этот прекрасный, залитый солнцем луг, словно не раз была здесь раньше. Она попадала сюда лишь в своих снах. Не хватало только чистого, нежного голоса, поющего до боли знакомую песню, и рыжеволосая запела сама. На душе у неё стало легко и тепло, как никогда раньше, все страхи улетучились, а на лице появилась улыбка. Она шла среди домиков, но не разглядывала их, лишь хотела с кем-нибудь поговорить на знакомом с детства языке… Её родном… Наконец, она заметила, что ей навстречу идёт мужчина лет тридцати пяти, высокий, широкоплечий, коренастый, в плотных штанах, длинной рубахе и с фуражкой на голове. Она набралась смелости и громко крикнула по-русски: - Простите, Вы не могли бы мне помочь? Мужчина подошёл к ней, осмотрел с головы до ног, словно диковинную игрушку, присвистнул и удивлённо изрёк: - Господи Иисусе! Ты откуда в наших краях такая взялась? Иностранка что ли? Не похоже, говоришь по-нашему чисто, да больно диковинный у тебя наряд. Кого ты тут ищешь? - Я… Вы, может, помните, чуть больше пятнадцати лет назад был набег татар здесь… Я хотела узнать… Незнакомец помрачнел и угрюмо произнёс: - Это, дева, не ко мне, к Пантелеевне иди, старухе, она всех и всё тут помнит, вот прямо иди, увидишь колодец, возле него поверни налево, и через три дома будет её изба. А ко мне больше с этими вопросами не приставай! – сердито закончил он и пошёл прочь. Хюррем удивлённо посмотрела ему вслед и отправилась искать нужный дом. Девушка не сразу решилась постучать в тяжёлую дубовую дверь. Неожиданно она открылась и на пороге возникла старушка в белом платке с голубыми выцветшими глазами. Она также осмотрела прибывшую с головы до ног и удивлённо спросила: - Ты кто такая? Что ищешь здесь? Хюррем вдруг оробела, но ответила: - Пантелеевна тут живёт? - Ну, я Пантелеевна, - недоверчиво ответила старуха. – И, зачем же я тебе понадобилась? - Мне один Эфенди на улице сказал, что Вы всё здесь знаете и помните, и набег татар, что был пятнадцать лет назад, тоже… Я тогда была крошкой увезена отсюда захватчиками и всё, что у меня осталось от родных – вот этот медальон… - Хюррем секунду помедлила и протянула старухе так бережно хранимую вещь. Та медленно взяла его, повертела в руках, поднесла к глазам, чтобы внимательнее рассмотреть, а затем вскрикнула и приложила руку ко рту. Хюррем удивлённо посмотрела на неё. Ещё несколько минут старуха стояла, словно громом поражённая, а затем подняла глаза на девушку и тихо произнесла: - Александра… Это ты…