just

— Бесишь. Ты. Меня. Хосок тыкает в него этим, будто забивает гвозди в бетон. В Чимина. И Чимин крошится с каждым этим гребанным словом, с каждым тычком в грудь. Больно. Пальцы у Хосока длинные, костлявые и, блять, цеплючие, хватают его за рукав куртки, царапают. И Хосок сам весь цеплючий, хочется наизнанку вывернуться до такой степени, чтобы все, вытрясти его, наконец, из себя, все эти глаза хосоковы, плечи острые, ключицы, которые, боже, так хочется целовать. Или кусать, сильно и чтобы больно-больно. Но Хосок, как и хватка его — это уже серьезно, так просто не избавиться. Он, как яд, проник в организм и отравил все, что можно. Чимин увяз в нем полностью, по самые уши, еще немного — и захлебнется. На смерть. Чимин морщится, пытается отодвинуться — хоть немного, пожалуйста, — но не выходит даже подбородка поднять. Хосок совсем близко, прямо вплотную, и воздуха нет, его не хватает даже на полвдоха. Чимин весь горит: от груди и выше, ниже — все тело. Невыносимо. Хосок цедит сквозь зубы что-то невнятное, но запредельно злое, выдыхает ему это прямо в губы, толкает и тут же притягивает к себе еще ближе, больно цепляясь за плечи. А потом кусает чиминовы губы. Больно. Почему-то все, что с Хосоком — больно до немого крика, настолько, что Чимин уже и не Чимин вовсе — жалкие осколки, острые, безумно хрупкие, разбросанные всюду, никому не нужные. Внутри — осколки тоже, и Чимин каждый раз режется о них до крови. Хосок остервенело целует, кусает, напирает, оттягивает ворот футболки вниз — ткань жалобно трещит и, кажется, рвется кое-где. Хосок безумный, шипит в поцелуй, Чимин морщится, мученически стонет и сам себе кажется жалким. Потому что не может, абсолютно ничего не может сделать против Хосока. А тот отрывается на мгновение, но тут же прижимается обратно, вылизывает чиминовы губы, шею, снова кусает — Чимин вздрагивает и неровно выдыхает. Ему. это. не нужно. Как и Хосоку. — Как же ты бесишь, — Хосок скулит это куда-то в его плечо, дергает за футболку и поднимает голову. У него глаза злые, отчаянные. Он смотрит так, что у Чимина внутри все замирает — все, что еще там осталось. Кажется, что там уже все выжжено, вырвано с корнем — ничего живого. Только все равно разъедает. У Хосока подрагивают губы — припухшие, красные, влажно блестящие в свете уличных фонарей. И их бы целовать, не так, как Хосок обычно, а долго, нежно. Касаться их пальцами, аккуратно вести по контуру. А потом положить ладонь на шею, почувствовать пульс под кожей. Обнять, прижать к себе. Но не так. — Больной мудак, — Хосок хватает его волосы на затылке, резко тянет, мажет губами по скуле и прижимается к щеке, а потом совсем близко к уху. И это все так неправильно. (и все еще больно) Чимин зажмуривается, собирает остатки воли, все свои силы, ведет вверх по чужим рукам до плеч, сжимает всего на секунду. И отталкивает от себя. Отрывает. И будто не Хосока, а какую-то часть себя (очень значительную). Хосок тяжело дышит, громко, губы дрожат теперь совсем, и Чимину кажется, что тот сейчас вот-вот заплачет, и так, наверное, было бы легче. Но глаза у Хосока абсолютно сухие. Хосок отходит на шаг, еще, еще дальше, отворачивается и стоит какое-то время, опустив голову. И Чимину бы уйти, прямо сейчас, пока еще не совсем поздно, но. — Бесишь! — орет Хосок совершенно дико, изо всех сил. А потом просто орет, отчаянно и сдирая горло к чертям. Чимин очень хочет оглохнуть, чтобы больше никогда — никогда, — но всего лишь делает шаг назад, когда Хосок сгибается пополам и рвано всхлипывает. Чимин тоже кричит — внутренне, — тонет в этом дерьме и хочет, очень хочет — не конкретно, а просто, — чтобы стало легче. Но его совсем никто не слышит — он уже давно-давно охрип. Он закрывает глаза, прикрывает их рукой, отходя все дальше, дальше. Он не может. Он не умеет Хосока любить.