just

Парень прижимает его к стене, прижимается сам, наваливается всем собой, насколько это возможно, и настойчиво целует. Алкоголь, как по щелчку, выветривается из головы. Тэхен и выпил-то сегодня совсем немного — вопреки обыкновению, не пошло. Хотя обычно очень даже идет. Учитывая, что они начали, едва на улице стемнело, Тэхен уже должен быть пьян. Чтобы в голове непонятный круговорот, чтобы размытое, почти волшебное все вокруг и странное чувство удовлетворения, горечь которого ощущается на языке. Он должен ярко улыбаться и всем своим видом показывать — вот, как выглядит настоящее веселье. Но Тэхен не пьян, и ему совсем не весело. Ему тошно. Так, как обычно по утрам, когда он находит себя среди таких же: помятых, не помнящих, как закончилась ночь. Тэхен вот никогда не помнит, порой даже забывая, в чьей квартире находится на этот раз — его стакан не пустеет до самого утра. Он всегда сбегает самым первым. С трудом поднимается, держась за голову, аккуратно закрывает за собой дверь, а потом еще какое-то время сидит, привалившись к стене. За такие вечеринки он всегда расплачивается в многократном размере. Стыдом. Тэхен хорош во всем, что касается ночных безумств и безудержных развлечений. Что бы он ни сделал, что бы ни предложил — толпа одобрит. Толпа поддержит, заснимет на камеру, разошлет друзьям и расскажет, какой он клевый. А потом Тэхена позовут веселиться куда-нибудь еще — новости расходятся быстро. Он из тех, кому названивают и стучат в дверь без остановки, чтобы пойти оттянуться. Его любят, потому что проводить с ним время здорово. Тэхен удивительно хорош в умении делать вид, что сегодняшний вечер — единственный в его жизни. И невероятно плох во всем остальном. Парень с силой сжимает пальцы на его ребрах и толкается бедрами вперед. Терзает его губы почти до боли, прикусывает шею, прямо под линией челюсти. Тэхен неровно выдыхает, напрягается. Он не хочет этого всего, но не отталкивает. Сегодняшний день (ночь), почему-то, не клеится. С самого начала. Тэхен орет вместе со всеми, срывая голос, но едва ли слышит самого себя. В одной руке у него выпивка, которую чудом удается не разлить, а в другой — телефон. На экране высвечивается время, которое ничего не значит — Тэхен считает стаканами. Люди вокруг кричат, подпрыгивают, танцуют в ожидании последнего сигнала. На счет три все будут пить. Много. Дурацкая игра, но, кажется, ее предложил Тэхен. Он неуклюже оступается и приглушенно шипит сквозь зубы. Стакан все еще в руке, а телефону везет меньше — тот выскальзывает из ладони и теряется в куче хлама на полу. Кто-то рядом смеется, хлопает его по плечу с почти восхищенным «чува-а-ак», и Тэхен криво улыбается в ответ, наклоняясь. Напускная радость сходит с него, отваливается кусочками, как старая краска со стен, выставляя на обозрение неприглядное, неприятно серое. Тэхен усаживается на пол, уныло разглядывая входящее сообщение. Завтра какая-то сходка у какого-то Джиена. Тэхен понятия не имеет, кто это. Он задирает голову, разглядывает чужие лица и замирает. Действительно чужие. Он абсолютно никого здесь не знает. Он смотрит на всех снизу вверх. В комнате жарко, душно и тесно, толпа смыкается вокруг него, и Тэхен словно тонет — еще чуть-чуть, и не сможет видеть свет, не сможет видеть вообще ничего и задохнется. Наверное, это и есть предел. Когда понимаешь, что больше не прокатит. Тэхен убегает от стыда по утрам из незнакомых квартир, но от одиночества все время возвращается. Потому что его любят и ждут, пока он отрывается, как в последний раз. Безрассудный, беспечный, абсолютно сумасшедший Ким Тэхен. Он запрокидывает голову и смеется. Ага. Сумасшедший. — Три! — выкрикивает он громче всех и теряется в общем гуле. Он пьет вместе со всеми, не отрываясь и даже не морщась, опустошает стакан и почти брезгливо выкидывает его. Лучше не становится, зато внутри невозможно тяжелеет. Жаль, что за пределами этих квартир он никому не нужен. И жаль, что он прекрасно это понимает. Невыносимо гадко. Сердце тяжело ухает в груди, и Тэхену приходится заставлять себя дышать. Это сложно — у него чужие руки на пояснице, прижимающие к себе, и чувство, будто все тело сдавило цепями. Не пошевелиться. Просто он закрывает глаза, позволяя водовороту безумного веселья унести себя, плывет по течению, отключаясь, и распахивает их, только оказываясь прижатым к стене. Он даже не знает, как зовут того, кто медленно ведет ладонью по его животу, задирая футболку. Не знает, как выглядит его лицо. «А, — думает Тэхен, — ну да. Таким, как я, не должно быть больно.» Даже к лучшему, что он проваливается в забытье каждый раз до самого утра. Но сейчас его тошнит. Сейчас он готов признать, что потерялся и зашел куда-то не туда, пытаясь развеяться и забыть о проблемах. Ничего не получается, эти проблемы настойчиво врываются в его жизнь вместе с этим парнем, который тянется к пуговице его джинсов. Тэхен перестает дышать совсем, крепко зажмуривается и не сразу чувствует, что никаких рук больше нет и его больше не вдавливают в стену. — Я не буду тебя трогать, — слышит он так отчетливо, будто их окружает тишина, а не оглушительный гул и музыка. У парня тяжелый взгляд и абсолютно трезвые глаза. Он вообще не похож на того, кто ходит на подобные попойки, правда, Тэхен сейчас тоже вряд ли выглядит, как закоренелый тусовщик. Он делает глубокий вдох и прижимается затылком к стене. В горле будто застрял булыжник, и совершенно некстати на глаза напрашиваются слезы. — Может, прогуляемся? — предлагает парень, словно читая его мысли, и неожиданно добавляет, — Я Намджун. Тэхен в ответ только кивает, отлепляет себя от стены и едва слышно выдыхает имя. Но Намджун слышит. Первое время они идут молча, но по какой-то причине очень близко, периодически соприкасаясь то пальцами, то плечами. Тэхен украдкой поглядывает на Намджуна, смотрящего вперед, и хмурится. — Почему? — Потому что ты не хотел, — отзывается тот, — я, если честно, тоже. Это ничего не объясняет, но Тэхен благодарен. Ребра отзываются тупой ноющей болью — у Намджуна тяжелый не только взгляд, но и прикосновения. — Наверное, — задумчиво произносит он, — останутся синяки. Намджун только хмыкает, и поворачивается, внимательно вглядываясь в его лицо. Тэхен разглядывает в ответ складку между бровей, кривую улыбку, так похожую на собственную, и недоумевает. — Ты не похож на того, кто любит такое веселье, — снова зеркалит его мысли Намджун, — пойдем в кино? В голове лишь удивленное «сейчас?», но Тэхен не спорит, лишь идет следом. Они садятся в центре почти пустого зала. На экране мелькает что-то жуткое, с криками, резней и кровью — что еще можно показывать так поздно. Тэхен смотрит пустыми глазами, как девушка, захлебываясь слезами, шепчет, что хочет жить, и даже не дергается, когда раздается леденящий душу крик. Он ненавидит подобные фильмы — их слишком неприятно смотреть. Но он не отрывает взгляда от экрана, смотрит и ничего не видит. Кончики пальцев подрагивают, Тэхен до боли закусывает губу. Еще немного, и он взорвется, запачкав все вокруг своим липким отчаяньем. У Намджуна безразличный вид, он выглядит удивительно далеким, будто пялится не в экран, а в стену. У Тэхена что-то болезненно дергается внутри. Он почти тянется вперед, чтобы впиться в чужие губы, чтобы снова упрямо хватать воздух ртом, когда чужие руки до боли сожмут его ребра, но тут же отшатывается, словно обжегшись. Ему это не нужно. Вечеринки, выпивка — Тэхен действительно не умеет справляться с проблемами. Он касается намджунового запястья и быстро поднимается следом — тот понимает его без слов. Они покупают бутылку соджу и пачку сигарет, Намджун усмехается и говорит — никогда не курил. Тэхен усмехается в ответ — он тоже. Лавка до ужасного неудобная. Они устраиваются спиной к спине, и получается даже ближе, чем когда лицом к лицу. Тэхену не нужны глаза — там то же, что в собственных, то, что он старательно пытается скрыть. Он делает несколько глотков. — Знаешь там кого-нибудь? Намджун обходится без пояснений. Между ними негласная договоренность не лезть друг другу в жизни, единственная общая точка — место встречи. Но Намджун отвечает: — Нет, — и это намного хуже, словно он выставляет напоказ свою душу. Ночь уютно обволакивает темнотой, и Тэхен раскрывается под тусклым светом фонарей. Слишком интимно, слишком доверчиво, так не делают перед незнакомцами. Но у них одна сигарета на двоих при почти целой пачке, слова, которые забываются сразу же после того, как их произносят, и надрывный смех, который больше похож на вой. Тэхен бы и выл, но почему-то кричит до хрипоты, забираясь на лавку с ногами, и ловит на себе мягкий, усталый взгляд. Он чувствует себя нагим, совершенно обнаженным, но перед Намджуном, кажется, можно. Тот тоже кричит, растягивает свое «а-а-а», будто напуган и зовет на помощь, а потом беззвучно смеется и сипит «у меня слабые связки». Тэхен лишь прижимается еще ближе, пытаясь унять зарождающуюся дрожь. — Я хотел забыться хотя бы на эту ночь, — тихо говорит Намджун, забирая у Тэхена сигарету. У Намджуна невероятно теплая и уютная спина. Такая, которую хочется чувствовать своей, когда немного грустно и невыносимо, слишком невыносимо одиноко. Намджун легко представляется среди толпы, гордо поднявший подбородок и уверенно шагающий вперед. Совершенно один в окружении людей. Тэхен откидывает голову на его плечо, допивая соджу и обжигая горло. Вероятность, что их встреча повторится, ничтожно мала. Так обнажаются лишь перед теми, кто поймет, а потом бесследно исчезнет, улыбнувшись на прощание. — Но вот так с тобой намного лучше, — Намджун прижимается щекой к тэхеновой макушке и выдыхает с дымом, — намного. Тэхен поднимает глаза к небу и позволяет слезам оставить влажные следы на щеках. Через минуту их высушит ветер. В ушах эхом стоит срывающееся «спасибо за сегодня». Их ночь на исходе.