just

— У нас совсем не осталось еды, — говорит Тэхен почти равнодушно и мешком заваливается рядом. Юнги усмехается и ничего не отвечает. Странно все это: сидеть на грязном полу возле дивана, хотеть есть, когда нет еды. Надеяться, когда надежды нет. Но Тэхен как раз из таких. Отшучивается, улыбается до последнего, а внутри умирает, ломается с каждой секундой. То, что сейчас Тэхен жмется к нему ближе, сильнее, не иначе, как момент слабости. Или конец. Тот, который на самом деле, без уверток и глупых шуточек. Юнги внутренне умирает примерно тогда, когда эту жалкую комнату заваливает чем-то большим и тяжелым. Может, соседним зданием, может, еще чем — какая разница. Если Тэхен рассуждал об этом первое время, строил теории, возил пальцами по грязи и пыли от разрушившихся стен с пустым выражением на лице, то Юнги все равно. Абсолютно. Возможно, он умирает еще тогда, когда объявляют штормовое предупреждение. Говорят не выходить из дома без острой необходимости. У Юнги ее не было. А у Тэхена была. Настолько сильная, что он поперся к Юнги через весь город, в сбивающий с ног дождь и ветер. Неожиданно заявился, весь мокрый, выбившийся из сил, с порезом на щеке. Застал врасплох, распахнув настежь дверь, и с улыбкой выдал: «ну и погодка, да?». А потом почти сразу, без всяких пауз и остановок: «я люблю тебя». Юнги не успел увидеть его лицо, не успел понять, серьезно ли он — мир начал рушиться быстро, почти мгновенно. Вмиг сократился до двух человек, замкнутого пространства и нескольких коробок с просроченной лапшой — все же, это место было магазином. Юнги хорошо помнит все, что было, но совсем не помнит, сколько они уже так сидят. Он совершенно потерялся в сырости, темноте и грязи, которые их окружают. Там, снаружи, наверняка до сих пор льет дождь. А может, там уже ничего не существует. По крайней мере, для них время остановилось. Для него. Хотя иногда слышно, как неподалеку капает. Кап. Кап. — Не злись, пожалуйста, — тихо просит Тэхен, тыкаясь носом в его плечо. Юнги не злится. Может, злился поначалу, внутренне поедал себя, обвинял всех и вся. Но не сейчас. Сейчас он, кажется, вообще потерял такую способность — чувствовать. Ему с лихвой хватает Тэхена. Тот, видимо, знал. Или, скорее, почувствовал что-то, раз прибежал, несмотря на строгий приказ не высовываться. Тэхен всегда был таким, сколько Юнги его знает. Сначала делает, руководствуясь импульсом, потом думает — если вообще думает — Юнги считал это очаровательным. А теперь ненавидит это. Или себя, как тут уже разобрать. Тэхеновы предчувствия никогда не сбывались. Все шло наперекосяк, Юнги смеялся, говорил, что когда-нибудь он угадает, сделает правильно. Лучше бы не говорил. Может, тогда бы Тэхен не сделал. Тогда бы Юнги не нужно было наблюдать, как тот тускнеет, гаснет, превращается во что-то безликое, сливается с темнотой и безуспешно пытается это скрыть. Он закрывает глаза, но бесполезно — Тэхен везде. Образом под веками, широкой улыбкой в голове и серьезным голосом в ушах. «Я люблю тебя.» Лучше бы стена упала прямо на него, чтобы это признание — неловкое, неуместное — не давило сейчас на ребра. Тэхен больше не произносил ничего подобного, но Юнги чувствует в каждом его движении, взгляде — тот, в отличие от него, ни о чем не жалеет. Тэхен прижимается лбом к его шее и дрожит. Боится. Или, скорее всего, замерз — снаружи была середина осени. Была. Их не успели даже эвакуировать. Юнги не успел ответить, даже удивиться не успел. А теперь слишком поздно. Теперь они сидят здесь, прямо как в глупых американских фильмах. В такой момент герои обычно обнимаются, говорят, что любят друг друга. Может, целуются. Горько и до боли отчаянно. А потом их спасают. Супергерой, счастливый случай, внезапная гениальная идея, снизошедшая с небес. Только их не спасут. Не в этот раз. Не в этой всеми забытой подсобке, где Юнги кантовался последние несколько недель. Никто не знал. Кроме Тэхена. Тэхен любил его. Все знали, кроме Юнги. Потому что если бы он знал, то ничего из этого бы не случилось. Тэхен был бы не здесь. Юнги был бы не здесь. У них было бы время. Шанс. Но у них есть лишь потрепанный диван, который Юнги уступил Тэхену, и признание, которым тот устроил апокалипсис. Личный, внутри у Юнги. Тэхен не присел на диван ни разу и вряд ли сделает это позже. Так же, как и Юнги не произнесет ответного признания вслух. Потому что это не фильм. Тэхен бормочет, шепчет что-то в изгиб его шеи, торопливо, сбивчиво. Сжимает его руку в своих до боли. Если бы Юнги все еще умел чувствовать, то разучился бы снова. Или просто не выдержал того, как сердце внутри крошится на мелкие кусочки, которые оседают на пол вместе с пылью. Он не выдержал бы этого снова. Он не чувствует, но закусывает губу до крови, тянется рукой к чужим волосам и произносит: — Все будет хорошо. Потому что кто-то из них еще должен надеяться, находить в себе силы улыбаться. Как Тэхен всегда. Но тот хрипит в ответ: — И правда. Прости, я забыл. И больше не улыбается. Где-то недалеко снова начинает капать. Тэхен дышит громко и прерывисто, но у Юнги лишь эхом в голове: Кап. Кап.