just

Хосок переворачивает страницу. Если подумать, позади не так уж много листов, но каждая дорога Хосоку больше всего на свете. На этих страницах — хосокова жизнь. Тетрадь у него самая обычная, потрепанная и ничем не примечательная. Без обложки, не подписанная — важно лишь то, что внутри. Хосок нежно проводит рукой по странице, тепло улыбается и аккуратно пишет: Мин Юнги. У самого края, в левом верхнем углу, старательно выводя каждую букву. В этой тетради те, кто хоть когда-либо был Хосоку близок. Те, кого он встречал на пути, брал за руку и помогал идти вперед. Люди, которые сделали его таким, каким он является сейчас. Он никогда не перечитывает, не листает назад, чтобы вспомнить, пережить момент еще раз. Ему не нужно — он помнит в мельчайших подробностях. Детали вроде чужих улыбок, довольно щурящихся глаз, забавных интонаций, голосов. Теплых рук, длинных пальцев. Хосок помнит все, но, чтобы наверняка, описывает все словами. Рисует ими удивительные картины прошлого, придает им яркость, складывает предложения в образы и делает их удивительно живыми. У Хосока нет ни одной фотографии, поэтому он каждый раз выводит карандашом линии, старательно превращая их в лица, которые когда-то были прямо перед ним. Он рисует людей, которые смеялись над его шутками, которые поверили ему, отдались полностью. Поверили в себя, нашли свой путь и стали счастливыми. Но уже без него. Иногда он скучает. Наверное, это неправильно, но Хосок воспринимает это как предназначение, порученную ему миссию свыше. Он — лишь короткий момент в чьей-то жизни, ступень, чтобы подняться из тени и снова найти дорогу к свету. Хосок отдает все до последней капли, а потом — отпускает. Судьба — это отлично все объясняет, правда? Успокаивает и дает силы поднимать голову к небу, дает силы любить так, будто это впервые. Как будто не было больно. Он встречает их разбитыми, сокрушенными и совсем отчаявшимися — и это то, что Хосок усиленно хочет забыть, стереть из памяти. Мин Юнги был не таким с самого начала. И первая запись в тетради звучит как: «Он пролил на меня кофе со льдом, долго смотрел на расползающееся пятно на моем пальто, а потом все-таки извинился. Таким тоном, будто бы это должен был сделать я». Хосок пишет, дает описания типа «высветленные добела волосы», «серьги в ушах» и «огромный шарф». Он переносит весь день на бумагу: о том, как Юнги, пряча глаза, протянул ему салфетку, круто развернулся и зашагал прочь; о том, как спустя полчаса, когда нужный автобус все никак не приходил, Юнги отыскал его на остановке и молча протянул стаканчик с ледяным кофе. О том, как он, Хосок, дрожал, но улыбался, сжимая стаканчик в руке, и о том, как Юнги нахмурился, представился: — Мин Юнги, — и ворчливо произнес, — а ты замерз. Он заполняет страницу, но пока не рисует — еще не очень хорошо запомнил черты лица. Но вряд ли это большая проблема — они определенно встретятся. Хосок смотрит на текст и добавляет едва заметное где-то между строчек: «Кто же пьет ледяной кофе зимой?» Юнги. Который ездит на том же автобусе и живет неподалеку. Который молча перекладывает мясо из своей тарелки в хосокову и убивает взглядом при попытке возразить. Который не переносит запах табака, но звучит так, будто курил с рождения. Который не может сдержать улыбки, видя, как Хосок смеется. Который кажется холодным снаружи, но на самом деле — невероятно теплый внутри. Хосок берет его за руку, чтобы хоть немного согреть — ладони у Юнги всегда такие же, как его любимый кофе со льдом. Тот переплетает их пальцы — и это греет намного сильнее. У Хосока новая ручка и решимость записать все до последней капли. Как круто лезть к Юнги, обнимать его, смеяться в чужое плечо, пока тот ворчит и сопротивляется. Говорит, что нежности совсем не для него, но почти сразу расслабляется в хосоковых руках. Хосок оставляет записи даже о мелочах вроде чужих футболок с огромными вырезами, о том, как Юнги поразительно похож на пингвина в пальто и свитере с объемным воротником. О том, как с ним легко молчать и еще легче — улыбаться. Хосок рисует всякие глупости прямо посреди текста: снежинки, которые кружат вокруг них во время прогулки, кулон с Кумамоном, который болтается у Юнги на шее. Вывески кафе, в которых они сидят вечерами, автобус, в котором они встречаются каждое утро. В тетради по-прежнему нет рисунка самого Юнги — у Хосока впервые появляется множество фотографий, он вклеивает их и обводит цветными маркерами. Юнги почти не говорит о чувствах, но его взгляд теплеет, когда Хосок, рассказывая что-то, то и дело хватает его за руку с быстрым «хён». Юнги не говорит, что любит, но обнимает его лицо ладонями так нежно, целует с такой осторожностью, что у Хосока кружится голова — эта реальность кажется ненастоящей. Хосокова тетрадь постепенно превращается в книгу, становится толще изо дня в день. В ней много событий, много описаний. Много рисунков: одни и те же пальцы, запястья, глаза, губы. В ней много фотографий, но еще больше — Юнги. Книга о бесконечных чувствах к нему. Хосок боится, что их история подойдет к концу, исчезнет где-то там, в прошлом, и будет очередной пролистанной страницей. Он делает то, что не должен — пересматривает все с самого начала, все истории до, пытаясь понять, где тот самый момент, причина, по которой люди уходят, оставляя его. Но ничего нет — на страницах только тепло. Наверное, так должно было случиться. Он откладывает ручку в сторону. Юнги обнимает в ответ так, будто никогда не собирается отпускать, и Хосок чувствует — в этот раз он не готов отпускать тоже. На страницах этой книги — хосокова жизнь. Поэтому Хосок, решившись, отдает ее прямо в руки Юнги, не говоря ни слова. Отдает себя, надеясь, что тот примет несмотря ни на что. Это намного больше всего, что он когда-либо отдавал. Хосок не хочет писать свою жизнь один. Ручка в руке Юнги смотрится потрясающе органично.